Книга Я (не) твоя: Невеста поневоле, страница 6 – Ирина Манаева

— Ты мне это брось! Опозоришь нас с отцом на всю деревню. А ну как уже порченная⁈ — округлила глаза Фёкла.

— Вот, вот, — продолжила креститься Ульяна. — Хранила себя. Мамочка, — бросилась на колени. — Дай увидать Назара.

Фёкла думала несколько дней, ворочалась без сна, а потом-таки решилась. Усадила дочек полотенца вышивать для приданого, этого добра всегда хватать не будет, а сама отправилась Назара искать. Можно было Петьку послать, только обиделся на мать. Зыркает и молчит, пироги уминает, а спасибо не скажет. Младшего рано, да и так с отцом близок, что сразу все разболтает. Лушку — приметная слишком да громкая. И пока добежит — половине деревни растреплет, что и как. Ульянку нельзя, потому пришлось самой все делать.

Скоро уж у Назара жребий, а потому стараются таких парней, как год наступает, сильно работой не загружать, чтоб погулять успел, жизни поглядеть. Не привык крестьянин ни к чему, окромя землицы. Не готов в руках оружье держать, ему бы соху да косу. Да девичий стан обнимать, а не людей убивать.

Потому пришла Фёкла домой к Егоровым. Ноги обила от грязи, на крыльцо поднялась.

— Правду ль говорят, тетка Фёкла? — окликнула её девчонка Егоровых, что на скамейке зёрна подсолнуха щёлкала. — Будто, вы Ульку Назару отдавать не хотите?

— Мала ещё о таком речи вести, — обернулась на неё Фёкла, а потом всё ж толкнула дверь в избу и вошла. Дошли-таки толки, кто ж молву повёл? Лушка божилась на иконе, что никому. Ванька? Или ж Зосим?

— Мир твоему дому, хозяйка, — проговорила, входя и, смотря на красный угол, что расположился над долгой скамьей, трижды перекрестилась на иконы. Печь тут стояла слева от входа, и такую избу называли непряха. Потому как при работе на лавке правая рука упиралась в стену, потому как прясть надобно было напротив печи.

— И тебе здравствуй, — отозвалась Прасковья, останавливая колесо прялки. Смотрит прищуром, будто повинна перед ней Фёкла в чём. Рядом две девки работой заняты, а Назара не видать.

— Где сын твой? — вопрошает Фёкла.

— Об ком речь? — будто не ясно Прасковье.

— Ясно об ком, — не нравится такой приём несостоявшейся тёще, уж пожалела, что пришла.

— Ежели про Назара толкуешь, отцу помогать вызвался. Не знает ещё про то, что Ульку другому за зерно продали.

— Зла ты на язык, Прасковья, — шипит Фёкла. — Знаешь, что супротив мужа никто слова не скажет, вспомни, как ревела сама, когда упрашивала Глашку дохтору показать, а тот всё батюшку к вам таскал, пока девчонка Богу душу не отдала, — опять перекрестилась на иконы Фёкла. — Веровал, что Господь в горькие минуты не оставит, а всего-то надо было…

— Замолчи! — резко вскочила Прасковья так, что шерсть под ноги ссыпалась. — Неужто пришла горем моим меня попрекать? Не нужны такие гости, иди, куды шла.

— Думаешь, я тому рада, что девка моя глаза выплакивает? Хочу Зосима себе в зятья? Только бабья доля такая! Где Назар, говори, хочет с ним Улька попрощаться.

Сжала зубы Прасковья, размышляет, говорить али нет.

— Лодку они у Елизара чинят, — влезла старшая девка.

— Зачем? — ахнула Прасковья, на дочку смотря.

— Знашь, кака у них любовь! — качает девка головой.

Фёкла кивнула, без слов благодаря, и тут же выбежала. Есть ещё время передумать. А как узнает Касьян? И ей достанется. Вон Лушка до сих пор шёлковая ходит, потому что сидеть больно. Отходил-таки её отец.