Книга Доверие, страница 39 – Алёна Сереброва

…— Не знаю когда буду. Квартира в полном твоём распоряжении, но лучше не броди и просто больше спи.

Лука заторможено кивает стоя на пороге собственной комнаты и наблюдая за тем, как отчим спешно заканчивает шнуроваться. Разлепляет губы лишь тогда, когда он накидывает на плечи куртку и разворачивается к двери.

— Что у них там случилось? — выходит хрипло. За прошедшие сутки температура хоть и стала меньше, зато горло начало неприятно царапать и першить.

— Да чёрт его… Снова ни одна машина не заводится. Ещё немного и поверю, что прокляли…

Лука помнит невесёлый смешок, сорвавшийся с губ отчима, прежде чем тот запер дверь и ушёл.

— А что там действительно происходит? — вопрос в пустоту.

Лука косится со своего места на растёкшегося белой кляксой по тёмному покрывалу Тихона скорее просто так, чем реально ожидая ответа. Тот с самого пробуждения не сказал ни слова, словно всё случившееся ранее было всего лишь плодом воспалённого температурой сознания.

Удобнее устроившись на своём насесте в виде кресла, Лука возвращается к чистому листу. Вот только карандаш замирает над его поверхностью, так и не пачкая белизну своим прикосновением. Рисовал он с самого детства: бросал и возвращался попеременно. Сначала причиной была смерть отца. Совсем ненадолго, вскоре Лука наоборот нашёл в рисовании успокоение и окунулся в него с головой. Затем умерла мать… В этот раз желание рисовать вернула подруга, просто вложила в руки карандаш и, со всей своей непосредственностью, попросила: «Нарисуй что-нибудь, пожалуйста». А потом ушла, только не так как родители.

«У них новая жизнь и новая работа. Они заняты» — в который раз напоминает себе Лука, косясь на лежащий на столе совсем рядом мобильник.

Ни одно отправленное за последнее время сообщение так и не значится прочитанным.

«У тебя ведь тоже дела, вот и занимайся ими» — сказал Самуил Борисович, когда Лука поднял вопрос о возможно новых номерах бывшей команды.

Легким росчерком на бумагу ложится первый штрих. Тянет тут же за собой второй и третий, выявляя очертания лобастой головы. Благо Тихон, перестав изображать из себя кляксу, садится, склонив голову чуть на бок.

— Гремлины. Некому гонять больше, вот совсем страх и потеряли.

Ответ звучит настолько неожиданно, что карандаш чиркает, оставляя на бумаге ненужный след.

Признание Тихона, о том кто он есть, воспринялось на удивление легко. Всего-то и надо оказалось — ночь переспать, да протемпературить хорошенько. По легендам во всех домах домовые были. «А мы чем хуже?» — подумал, выныривая из темноты сна, Лука утром и забил. А вот к Тихону говорящему, видимо, будет привыкнуть тяжелее.

— Такие маленькие существа из фильма? — уточняет Лука, быстро, так чтобы домовой не сменил позу, набрасывая очертания кошачьей тушки. Остальное потом прорисует. По памяти или, если тот останется на месте, с натуры.

— Мелкие, вррредные, острррозубые. Не нечисть, а крррысы какие-то!

Лука чуть не давится кончиком прикушенного карандаша. Слишком уж реалистичная в голове картинка вырисовывается: как всегда степенный и спокойный Тихон гоняет нашкодивших гремлинов.

— Так сходи, погоняй снова?

«А я пока с невидимкой поговорю. Наедине. Без твоего вмешательства. Раз он призрак, значит, всякие вызовы должны действовать…»