Книга Прядильщица туманов, страница 23 – Алиса Ливанова

— Твоя правда, Марица, — согласился он. — Окул! Дай двоих ребят. Пусть проводят её до порога и станут там в дозор. Головой отвечаете, чтобы ни один волос с неё не упал.

Марица благодарно наклонила голову. Двое молодых стрельцов в серых кафтанах, подхватив тяжелые бердыши, встали по обе стороны от неё.

— Иди, — добавил Ратибор, и в его голосе проскользнула скрытая тревога. — Солнце уже к закату клонится. Мы с Окулом будем здесь, на холме. Если почуешь неладное — подай знак.

Марица пошла вниз по склону, сопровождаемая звоном амуниции своих охранников. Она чувствовала, как под пылью всё еще пульсирует та самая вода — честная, неумолимая. Засуха ушла, но теперь деревня разделилась: для одних колодцы стали спасением, а для других — зеркалом, в которое страшно заглянуть. И Марица знала, что эта ночь в её родной избе принесет новые вести из леса, который больше не желал молчать.

Сумерки опускались на Красный Дол медленно, словно нехотя. Густой, раскаленный за долгий день воздух намертво застаивался в низинах и между избами, принося с собой тяжелый запах речного ила, горькой пыли и сухой овчины. Марица шла по широкой деревенской улице, отчетливо чувствуя на себе десятки настороженных, полных суеверной злобы взглядов, сверкавших из-за наглухо прикрытых деревянных ставен. Люди молчали, не выходя за плетни, но это глухое молчание было тяжелее любого яростного крика. Сопровождавшие её стрельцы Игнатки шли по обе стороны, мерно громыхая тяжелыми бердышами и подкованными сапогами, и этот резкий железный звук в мертвой тишине веси казался кощунственным, погребальным.

Её родная изба на самом отшибе встретила хозяйку холодным, спертым и затхлым воздухом. Марица переступила порог, зажгла у притолоки лучину и замерла в нерешительности. Внутри всё было перевернуто вверх дном, и быт, который она годами бережно латала вместе с покойной бабушкой, теперь предстал в пугающем нагом разгроме. Лавки из лиственницы были грубо сдвинуты со своих мест, массивный дубовый ларь, где хранились запасы холстов, стоял распахнутый настежь. Тяжелые пучки сушеной ромашки, чистотела, зверобоя и мяты, что мирно висели под самым потолком, наполняя дом лесной свежестью, теперь валялись на земляном полу, безжалостно истоптанные грязными крестьянскими сапогами. Степан со своими испуганными мужиками, видать, лихорадочно искали здесь следы «колдовства», когда разъяренная толпа хотела поджечь терем Гордея на холме.

— Постойте в сенях, служивые, — тихо, но твердо бросила она стрельцам, не оборачиваясь. — Мне прибраться надобно, да сумку дорожную собрать. Дел невпроворот.

Она сделала шаг в глубь горницы. Дрожащий огонек лучины в железном светце выхватил из темноты подлинное бедствие. Старый сундук матери с её немногочисленной одеждой был вывернут прямо на пол: домотканые поневы и праздничные рубахи лежали вперемешку с сором. В уголке у печи белела просыпанная на сухую землю ржаная мука, смешанная с грязью, а рядом валялись осколки разбитой глиняной посуды — тяжелых горшков для каши и крынок. Запах пролитого скисшего молока смешивался с резким ароматом раздавленных ногами целебных корней.

Марица горестно вздохнула и опустилась на колени прямо в пыль, чтобы бережно собрать хотя бы уцелевшие, не тронутые грязью травы. Пальцы её бережно перебирали изломанные стебли лунницы и полыни, возвращая их в уцелевший берестяной туесок. В этой звенящей, сиротской тишине дома она вдруг отчетливо почувствовала, как мелко и ритмично гудит земля под её босыми ногами, передавая дрожь деревянному полу. Вода, только что вернувшаяся в глубокие жилы земли после ночного обряда в овраге, словно билась в невидимые подземные преграды, и этот гул отдавал в самое сердце знахарки.