Книга Лотос и роза, страница 178 – Марья Зеленая

Нагретый солнцем камень у края тропы. Долина внизу — солнечно-желтые рапсовые луга, заливные рисовые поля, белый туман в низинах, деревня у подножья холма.

Щебетали птицы, гудели пчелы. Юньфэй что-то рассказывал о своей деревне, вертя между пальцев травинку.

Она смотрела на его руки — на то, как он объясняет что-то совсем простое, что не имеет значения, —и не думала ни о чем, просто была здесь.Теплый камень под ладонями. Медовый аромат цветов. Его голос — мягкий, спокойный.

Ничего особенного. Просто — хорошо.

«Неужели я больше никогда его не увижу?»

Виктория споткнулась о выбоину в полу. Стражница подхватила, не дала упасть, потащила дальше.

Идти. Просто переставлять ноги. Не думать о том, что ждет в конце этого коридора. Не думать. Просто идти.

Подземный ход, казалось, не кончался. Запах плесени въедался в легкие, где-то звонко капала вода. Виктория шла и думала об одном:быстро или медленно? Говорят, если палач умелый, то быстро. Говорят...

И вдруг — воздух изменился.

Затхлость отступила. Пришло что-то живое, влажное, с привкусом тины и открытого пространства. Виктория подняла голову — туда, откуда тянуло этим новым воздухом.

Стражницы остановились. Звяканье ключей, поворот замка, скрип несмазанных петель.

Запах ударил в лицо: вода, рыба, мокрое дерево. Река.

С глаз стянули повязку. Виктория невольно зажмурилась. Стояла так секунду, две — чувствовала на лице свежий ветер, слышала, как плещет вода и перекликаются чайки.

Открыла глаза.

Из ослепительной белизны сначала проступила Янцзы — широкая, мутная, с медленным течением, которое несло водоросли и пену.

На пристани стояла фигура.

Темный плащ, надвинутый капюшон. Спиной к Виктории — неподвижно, глядя на реку. Утренний туман стелился над водой, размывал очертания, делал силуэт зыбким, почти нереальным.

Сердце встрепенулось в груди.Неужели это...

Фигура медленно повернулась.

Плащ качнулся. Рука поднялась — неторопливо, без спешки — и откинула капюшон.

Виктория увидела лицо.

И первым, что она различила в утренней дымке, был взгляд. Спокойный, оценивающий, с усмешкой в уголках губ.

Он наслаждался.

Видел ее лицо и наслаждался.

— Виктория, — мягко произнес он. — Моя дорогая жена.

Это не может быть правдой! Это кошмарный сон! Я сплю и сейчас проснусь!

Но она не просыпалась.

Он сделал шаг вперед. Потом еще. Запах ударил в лицо раньше, чем Виктория успела отшатнуться — кедр и бергамот, тяжелый, до тошноты. И три года вернулись разом — не воспоминаниями, а ощущением: мурашками по коже, сжавшимся желудком, замиранием сердца.

Липкий, въедливый страх — тот самый, что заставлял прислушиваться к шагам в прихожей еще до того, как он открывал дверь. Угадывать его настроение по тому, как скрипит половица. Готовиться.

Виктория не могла говорить — слова застряли в горле. Только смотрела на это лицо, что преследовало ее в кошмарах, на эти глаза, холодные, как зимний лед.

Ричард протянул руку, коснулся ее щеки. Виктория дернулась, но наткнулась спиной на стражницу позади.

Пальцы небрежно взяли ее за подбородок, задрали лицо вверх. Виктория смотрела в эти светлые, пустые глаза и слышала в ушах собственный оглушительный пульс.

— Где... — хрипло выдавила она. Осеклась.

Его глаза блеснули тем особым удовольствием, которое он испытывал, когда причинял боль.