Книга Принцесса и медведь, страница 184 – Марья Зеленая

Озираясь по сторонам, Виола кралась между рядами кустов. Зеленые лапчатые листья с легким шелестом задевали одежду, роняя на нее холодные капли росы. Дымка понемногу рассеивалась, уступая место погожему дню. Нужно поторопиться. Вот впереди показалась каменная ограда поместья. Виола затаила дыхание. Собака ее, к счастью, пока не учуяла: судя по запаху жареного мяса, на кухне готовился завтрак, и у псины было куда более важное занятие, чем прогонять незваных гостей.

Виола сглотнула слюну. От былой тошноты не осталось и следа, и она совсем бы не отказалась от доброго шмата баранины или свинины.

Вдруг где-то рядом фыркнула лошадь. Виола подпрыгнула на месте от неожиданности. Неужели она нашла то, что ищет? Сделав несколько шагов в направлении звука, она увидела большую повозку, запряженную парой лошадей. Черт! Даже если бы Виола умела распрягать и седлать коней, это заняло бы целую вечность. С чего она вообще взяла, что если найдет конюшню, то там ее будет дожидаться оседланный скакун?

Но не стоит впадать в уныние. Раз не удастся выбраться отсюда на коне, то, может, получиться на телеге? Виола подошла к повозке и приподняла сукно, прикрывающее груз. Это были бочки, судя по запаху — с давленым виноградом. Наверняка, их повезут на ярмарку или на винокурню. Да все равно куда, лишь бы подальше отсюда!

Эх, была не была! Виола забралась в телегу и, примостившись в углу, спряталась под пыльной дерюгой. Теперь главное не чихнуть!

Через несколько минут передок слегка просел под чьим-то весом. Свистнул хлыст, заскрипели колеса, и телега неспешно тронулась, увозя Виолу в туманную даль.

Несколько месяцев спустя.

— Она умирает, — голос настоятельницы Корнелии едва пробивается сквозь пелену нечеловеческой боли.

«Это про меня», — мелькает в измученном мозгу, но Виоле уже все равно. Окружающий мир колеблется и расплывается, словно марево над раскаленной землей.

Вот уже вторые сутки боль — это все, что определяет ее существование. Дикая, невыносимая, изнуряющая боль. Виола уже и не помнит свою жизнь до этой боли. Кажется, она длится целую вечность и будет продолжаться еще долго-долго, до самого конца. Если смерть означает избавление от этих мук, то Виола согласна умереть прямо сейчас.

Схватка ослабевает, и Виола замирает, скорчившись на боку. Сейчас ей не больно. Ей страшно. Страшно вдохнуть, страшно пошевелиться, страшно спугнуть это блаженное состояние.

Пассивное ожидание новой боли — само по себе мучение. Небольшая передышка, и вновь от боков живота к пупку пробегают мурашки. Они щекочут, покалывают, царапают кожу острыми коготками. Что-что сдавливает, напрягается изнутри. Нет, пожалуйста, еще минуточку! Еще чуточку полежать. Просто полежать, а не корчиться, как полураздавленный червь. Виола задерживает дыхание и застывает. Вот бы найти такую позу, в которой было бы не так больно!

Боль пока что еще терпима. Может, получится к ней приспособиться? Как-то с ней жить? Но нет. С каждой секундой, с каждым ударом сердца она усиливается, набирает мощь. Виолу словно распяли на дыбе, и палач подносит заточенный крюк к ее животу. Вот он поглаживает кожу, слегка оцарапывая ее. Вот проводит с нажимом, так, что вдоль позвоночника пробегает огненная волна. Виола зажмуривается до вспышек в глазах. Она уже знает, что ждет впереди, и жалобно стонет от самого лишь предчувствия. Едва она успевает сделать короткий вдох, как в нутро вонзается острие, а в поясницу одновременно втыкают раскаленную кочергу и ворочают ею, раздирая плоть на куски.