Книга Вернись и начни сначала, страница 14 – Марина Медведева

Первое время Курт отрицал, что нуждается в помощи. Обустройство на новом месте, страх быть пойманным захватили его. Но однажды он осознал, что Элен больше нет. Он остался один после без малого двадцати лет в браке. И на него нахлынуло отчаяние, такое сильное, что мысли о суициде неустанно преследовали и днем, и ночью. Жил он в блочной многоэтажке с узкими темными коридорами, маленькими квартирками и неработающими лифтами. Здесь часто не было электричества – его включали лишь на несколько часов в сутки, чтобы жильцы могли приготовить еду и кое-как вымыться под еле теплым душем. Днем, когда в грязные окна светило солнце, еще можно было согреться, но по ночам холод пронизывал до костей. Не спасали ни толстые одеяла, ни захваченные из дома шерстяные носки. Каждую ночь Курт ворочался на старом матрасе, брошенном прямо на пол, вспоминал худое, обтянутое кожей лицо Элен, ее измученный взгляд и хотел умереть. А утром шел на работу с красными глазами и затуманенной головой.

Курт работал бухгалтером в Центре помощи нуждающимся. Центр создали жители Трущоб. Сюда поступала половина всего награбленного, заработанного и найденного изгоями. Каждая вещь, упаковка крупы или булка хлеба записывались в толстый журнал. А после все распределялось строго по списку: поровну на всех.

Однажды коллега Курта щуплый, бородатый Аарон Фейт заметил, что тот стал делать ошибки в расчетах и вытянул из него правду насчет смерти жены и давней бессонницы. Выслушав рассказ Курта, он украдкой оглянулся по сторонам, затем приблизил лицо и прошептал:

— Дам тебе адрес. Мой психотерапевт.

— Толку от них, — недоверчиво пожал плечами Курт. – Такие же стиратели памяти.

— Аня не будет стирать твою память. Она сделает так, что ты сможешь с ней жить, — ответил Аарон и назвал адрес. Психотерапевт жила в спальном районе Хоупфул-Сити с уютными домами и зелеными лужайками. Когда-то они с Элен мечтали поселиться здесь.

Так Курт попал ко мне и, надо сказать, оказался крепким орешком. Не доверял, не желал говорить, отвечать на вопросы. Первые несколько сеансов мы просто сидели и смотрели друг на друга. Порой я рассказывала о себе. Немного. Просто, чтобы сломать крепкую стену недоверия между нами. Он равнодушно слушал. С каменным лицом, сжатыми губами. Карие глаза смотрели напряженно, с опаской. Однажды он пришел и сказал, что это в последний раз. Больше он ходить не будет. Бесполезно. И тогда я рассказала ему о сыне. О том, как забывала его после чисток. А потом вспоминала снова. И с каждым разом мне казалось, что из воспоминаний о Димке ускользает какая-то часть, пусть небольшая, мимолетная, крошечный осколок разбитой чашки. Но с каждым потерянным осколком безвозвратно исчезала частица души моего сыночка. Я сказала Курту, что больше не буду стирать воспоминания, а когда подойдет срок, и мне нужно будет явиться в нейроцентр, сбегу, уеду отсюда. И тогда он заговорил:

— Элен не хотела, чтобы я помнил. Мы из-за этого поссорились.

Курт открылся мне, и все изменилось. Стена рухнула, и отныне мы работали четко и слаженно. Через месяц к нему вернулся сон. А затем у меня подошел срок в очередной раз стирать память. И я решилась.

— Следующий сеанс мы проведем уже в Трущобах, — улыбнулась я Курту. Он встал, потянулся за курткой.