Книга Алинкин цветочек, страница 119 – Юлия Серьга

Староста из Еремкино был невысок, коренаст, с насупленными бровями и колючим взглядом из-под густых бровей. Одет он был в длинный армяк, подпоясанный ремнем с медной пряжкой. На голове — картуз, который он не снял, войдя в горницу.

— Звала, барышня? — спросил он, остановившись у порога.

— Звала, — я отодвинула тетради. — Проходите, садитесь. Будем говорить об оброке.

Он сел на лавку, не снимая картуза. Прасковья хотела было что-то сказать, но я взглядом остановила ее. Не тот случай, чтобы спорить о шапке.

— Записи вы принесли? — спросила я.

Антип Алексеевич полез за пазуху, достал потрепанную книжицу в черном переплете.

— Вот, — сказал он, кладя на стол. — Все как есть — дворы, души, промыслы.

Я взяла тетрадь, открыла. Почерк был мелким, торопливым, но разобрать можно было. Список дворов, имена, какие-то пометки на полях.

— Рассказывайте, — велела я.

Антип Алексеевич помолчал, потом начал, глядя в сторону:

— В Еремкино дворов сорок восемь. Душ мужского пола девяносто две. Женского — сто три. Стариков трое, все при деле — кто скотину пасёт, кто в огороде. Вдов — семь, сирот — четверо.

Он говорил сухо, будто доклад читал. Ни имен, ни подробностей — только цифры.

— А промыслы? — спросила я. — Чем люди кормятся?

— Рыбой в основном, — ответил он. — Озеро у нас большое было, рыбы много было, — он с укором на меня посмотрел. Кто ловит, кто солит, кто на рынок возит. Ещё огороды, скотина у кого есть.

— А ремесла? Кузнецы, плотники?

— Кузнец один, да тот старый, только подковы чинит. Плотники есть, но они больше по своей нужде работают.

Я слушала, и удивление росло. В Алешкино — плотники, швеи, кирпичники. В Еремкино — одна рыба и несколько вдов. Беднее, чем я думала.

— А вы сами, Антип Алексеевич? — спросила я. — Чем промышляете?

Он поднял на меня глаза — колючие, недоверчивые.

— Я староста, барышня. Помогаю людям. Сам хозяйство имею — корова, куры, огород. Рыбу ловлю, продаю.

— Значит, и вы рыбу продаете?

— Продаю, — ответил он коротко.

Я перелистнула страницу. На полях были какие-то цифры — видимо, долги.

— А это что? — спросила я, показывая.

Антип Алексеевич помялся.

— Записи старые, барышня. Кто кому должен. Не разобрался еще.

Я хотела спросить подробнее, но он перебил:

— Вы говорили об оброке, барышня. Так что с нас причитается?

Я отложила тетрадь.

— Оброк — три дня в неделю. Но платить можно не только работой. Деньгами, товаром — чем кто может.

— А рыбой?

— И рыбой, — кивнула я. — Но не по той цене, как торговцам. У меня своя цена.

Антип Алексеевич нахмурился.

— Это как же, барышня? Рыба у нас одна, и на рынке она стоит копейки.

— На рынке — копейки, — согласилась я. — А в оброк пойдёт по той цене, что я назначу. Чтобы людям было выгоднее работать, чем рыбу продавать за бесценок.

Он замолчал. Я видела, как ходят желваки под его щетинистыми скулами.

— А если не будет у людей денег? — спросил он глухо.

— Будут, — ответила я. — На корчме будут работать, на коптильне. Кто грамотный — учет вести. Кто умеет готовить — на кухне. Работа найдется каждому.

— Корчма, коптильня... — Антип Алексеевич покачал головой. — Оно все хорошо, барышня, да люди привыкли по-старому.

— Значит, привыкнут по-новому, — твердо сказала я. — Потому что по-старому мы налог не выплатим и имение с деревнями и озерами потеряем.