Книга Соната Ужа, страница 117 – Ника Ракитина

В Састину уже съезжались с верноподданническими чувствами и выражением почтения ближайшие князья и бароны с чадами и домочадцами. Как кровь проливать — так ни одного из них не было…

Тянулись в столицу возы с бочонками вина и корзинами снеди. Руины укрывали коврами и стягами. Из уцелевших сундуков извлекались лучшие одежды.

Интересно, что Андре имел ввиду, говоря, что князю на коронации следует быть осторожным? Предупреждал о чем-то конкретном? Или вообще о незавидной участи короля?

Сердце Агле молчало. Голоса из гримуара — тоже.

Она швырнула с размаху камешек, проследила, как тот «печет блинчики» на воде. И кинула за ним следующий. Камешек подпрыгивал, и в поднятых им брызгах сверкнуло солнце.

[1] Дормиторий — общая монастырская спальня.

1492 год, июль. Састина

День прошел в суете и вечер наступил неожиданно. А с ним и час коронации. Шествие медленно всползало на Золотую Горку между старыми липами и тополями, дающими густую тень. Иначе пережить летний зной даже в это время было бы тяжко. Шпили ратуши и Архикафедрального собора золотило солнце, заходя за спинами, стреляло зайчиками по глазам. А спереди над горкой разворачивались, тяжело повисали над городом грозовые тучи, сизые и лиловые, тянули к земле серые щупальца дождя, завывал ветер, несло пыль, обломки веток и сухие листья.

Агле только надеялась, они войдут в собор до грозы. Она ехала в торжественной процессия едва ли не за спиной Юргена, рядом с Рошалем, не на забубенном коньке, а на высокой белой кобыле, по крупу которой тянулся голубой с серебряной вышивкой плащ.

Та самая кучерявая девчонка, что в детстве носилась без седла и стремян, обхватив конские бока ногами.

Ведьма сейчас словно светилась вся нежно-розовым, и мужчины выворачивали головы в ее сторону. Она спросила об этом голоса из гримуара, но те только смеялись.

Агле поймала глазами спину князя: он был в доспехах, при оружии, тяжелый от золотой вышивки плащ коробом стоял за спиной, спускаясь на круп фриза с гладкой, как черный атлас, шерстью.

Ведьма мельком подумала, почему кони не чураются оборотней, не шарахаются от князя, от нее. И поняла, что те, верно чувствуют разницу между звериным у человека внутри и зверским. Она обвела глазами свиту и толпу по сторонам, в которую щедрыми руками бросали на перекрестках медь, и нищие бились за каждую монетку, едва не попадая коням под ноги.

Свита была пышной: меха, паволоки, алтабасы, натертое железо броней.

— Пиетет, — словно услышав мысли Агле, наклонился к ней законник. — Чтобы каждую мелочь запомнили и детям и внукам пересказали, что были причастны к чему-то важному.

Поймал летящий из толпы цветок, сунул за ухо.

К ним, раздвинув широкой грудью верхового толпу, присоединился знаменосец Юргена Береш. Сказал ехидно:

— Я бы корону спиртом протер, Анри, а то после Гната может быть заразной!

— Язык себе протри, — отбоярился Рошаль, и лицо, словно выточенное из мореного дуба, вдруг треснуло широкой искренней улыбкой. Отмахнувшись от барона, он вполголоса сказал Агле — все равно за шумом мало бы кто услышал:

— После коронации король обязан принимать просителей. Выполнять любое их желание. В рамках разумного, конечно. Ты не пропусти, попроси его стать восприемником для твоего сына.

— А если родится девочка? — ведьма качнула высокой прической.