Книга Территория без возврата, страница 28 – Альбина Нурисламова

— Домой хочу, — вот первое, что я сумел произнести, когда очнулся, и больше не произнес ни слова, пока папа не привез нас с бабушкой в город.

Я слышал, как она, чуть не плача, рассказывала эту историю родителям на кухне.

— Собака же рвалась все время! Вот, видно, запуталась как-то, задушила сама себя веревкой. Бессовестные, жестокие люди!

Про Мэгги я никогда ни с кем не говорил, хотя мама с папой пытались вызвать меня на откровенность, задавали осторожные вопросы. Я набычивался, опускал глаза, сжимал челюсти и молчал. Со временем они отступились.

Я никогда не просил у родителей щенка. На лабрадоров и вовсе не мог смотреть. Когда мама как-то заикнулась о том, не хочу ли я собаку, я выкрикнул, что терпеть их не могу.

В смерти Мэгги я не был виноват, но все равно считал себя виноватым.

Меня долго мучили сны, в которых я раз за разом пытался отвязать веревку и выпустить Мэгги на волю, но каждый раз оказывалось, что вместо этого веревка запутывается все сильнее, и Мэгги задыхается у меня на руках. И в нос ей заползает муха.

Я просыпался в слезах и долго не мог уснуть, но никому не рассказывал о своих кошмарах. Это принадлежало только мне — а еще доверчивой, доброй, так никем и не спасенной Мэгги.

Больше ни для одной собаки места в моем сердце не было. Там появилось маленькое кладбище, где она была похоронена: милая, забавная, до самого конца верившая, что люди и правда в ответе за тех, кого… Не знающая, что это ложь. Что никто никогда за предательство и жестокость по-настоящему не отвечает.

Пишу и плачу, и мне не стыдно. Я впервые открыто плачу по Мэгги и пью за помин ее собачьей души. А если уж правду говорить, то и себя самого оплакиваю, и будто даже хороню.

Я ведь тоже, как Мэгги, привязан и не могу вырваться.

Меня держит прошлое, которое одновременно — будущее. Держит чужой мир — Пространственная Зона. Теперь я точно знаю, что она меня так и не выпустила.

… Потом водка кончилась, и я пошел спать.

Мне тяжело жить с этой мыслью. Еще сложнее скрывать ее от остальных.

Нужно записать это, чтобы как-то собраться, четче все сформулировать.

Похоже, я свалял дурака. Приехал сюда, разыскал Саймона, а теперь думаю, что это была самая ужасная ошибка, которую я мог совершить. Да, да, высокопарная фигня в голливудском стиле, но что поделать, если это правда!

Или нет? Или все же я ошибаюсь?

Когда я оказался запертым в Пространственной Зоне, то винил во всем себя — свою безалаберность и глупость. Когда увидел в одной из проекций комнату Льва Толстого в Ясной Поляне, то впервые мне пришло в голову, что это жестоко, неправильно и даже кощунственно — заставлять голограммы изображать людей. Кого бы то ни было.

Я обижался на жизнь, винил разработчиков, изобретателей, ученых, Корпорацию — всех тех, кто открыл Зону для посетителей. Но все равно, даже тогда всерьез не думал о пагубности, опасности, смертоносности Зоны.

Время от времени я задумывался о том, что вероятность выхода в иное измерение противоестественна. Но это было как-то… не всерьез, что ли. Что меня действительно волновало, так это поиск возможности вырваться из Зоны. Я искал способы спастись.

Не потому был в отчаянии, что другие люди могут тоже пострадать; не потому, что все человечество может провалиться в эту дыру, а потому, что сам в этом кошмаре очутился, потерялся!