Книга Весна с детективом, страница 37 – Татьяна Устинова, Марина Крамер, Анна и Сергей Литвиновы, и др.

Вика повертела в руках бокал с мартини и тихо, полушепотом добавила:

— Она меня очень любит.

Мой отец родился одиннадцатого мая. Бабушка каждый год устраивала по этому поводу обед у себя, ставила на стол блюда, которые готовила для нас не меньше трех дней и ночей. Она внимательно слушала первый тост папы, который всегда очень красиво говорил о том, что человек защищен от бед, пока его любит мать, осторожно отпивала глоток из своего бокала и вытирала платком рот и мгновенно взмокшие глаза.

— Майский ты, Вова, – говорила она. – Майский – это всю жизнь маяться. Сильно я тебя жалею. Такой ты удачный родился… Только майский.

Папа опускал свои невероятно длинные ресницы на глаза-каштаны, лицо его на мгновение приобретало детское, потерянное выражение, а затем он произносил свою очередную очень смешную шутку, и мы все покатывались со смеху.

Он был красивым, умным, талантливым. Он был добрым, страстным и не терпел нарушения гармонии, искажения пропорций. Бунт его против примитива бывал бурным, нелепым, никому, кроме нас и его самого, не опасным.

Папа просто взрывал под собой почву, рубил сук, на который мог бы присесть и отдохнуть, истреблял собственную интеллигентность, слабость, свои проницательность и даже внешнее благородство. Это были запои, когда он изо всех сил старался вызвать в окружающих отвращение, чтобы питать собственную ненависть к любому уродству мыслей и душ.

Помню, как я кричала на него, оскорбляла и унижала. Мама открывала дверь и выгоняла из дома к бабушке. И как только за ним закрывалась дверь, я начинала его жалеть, бояться, что он попадет под машину, что не сможет доехать до бабушки и вернуться к нам.

Сейчас я часто думаю об этой удивительной особенности папы – он мог страшно рассердить, обидеть, даже ранить, но он никогда, ни в какой самой ужасной, ситуации не вызывал отвращения. Он приходил после нескольких дней пьянства в грязной рубашке, с сильным запахом перегара и стоял перед нами, как перед своими палачами, взывая к нашему праву казнить его или еще разок помиловать.

Невероятно: его отекшее, покрытое щетиной лицо освещалось самым разумным взглядом, какой я встречала у людей.

Я смотрела на его бессильно опущенные руки – неожиданно нежные, слабые руки с очень тонкими пальцами, как у музыканта. Он – очень крупный, высокий мужчина – вдруг прижимал их к груди, как будто умолял пощадить только сердце. Оно у него постоянно маялось и тосковало, потому он не находил ни отдыха в покое, ни забвения в компаниях и водке.

Папа был очень талантливым и ярким архитектором. Из-за проблем его с удовольствием понижали, лишали премий, часто и зарплаты. А затем, пользуясь папиным неутолимым чувством вины, заставляли его работать сутками и почти даром. Мы жили в основном на мамину зарплату.

Я окончила школу и устроилась секретарем к ректору института. Какая разница, каким путем входить в храм высшего образования? Сразу стала получать хорошую зарплату, а ректор ко мне так неровно дышит, что студенткой стану и диплом получу. И не думайте, что мне нужна формальность.

Учиться я умею и люблю. Эту потребность и необходимость мне открывал папа с раннего детства.

Он, кажется, знал все на свете. Просто знал, искал и считал богатством. Для него образование было способом существования, а не добыванием денег.