Книга Детектив в пути, страница 39 – Татьяна Устинова, Марина Крамер, Анна и Сергей Литвиновы, и др.

Тут-то мы и забыли про «туризм», сортир в конце коридора и отсутствие гостиниц. Как-то, знаете, стыдно в их присутствии об этом не то что говорить, но даже думать.

Борис Козьмин – человек взрослый, очень хорошо, не по-современному образованный, тонкий и знающий о жизни гораздо больше нашего.

Его жена вообще прелесть, если так можно сказать об умной, талантливой красавице, матери двоих сыновей и бабушке не-помню-скольких внуков!…

По-моему, никто не зовет их Борис и Любовь. Исключительно Боречка и Любочка. Ну… нельзя по-другому. Не получается.

У них «открытый дом», тоже в самом правильном, не слишком современном понимании. Многочисленные гости, которые валом валят в Петровское, сами жарят картошку на огромных сковородах, заваривают чай, рассаживаются вокруг диковинного стола на тяжелых стульях, которые Боречка вырезал когда-то из ганнибаловских лип. Утром поедают яичницу – где в это время хозяева, никто не знает, но понятно, что на работе! – и отправляются… бродить.

В Пушкиногорье не имеет смысла носиться с экскурсионной группой, как бы ни был хорош экскурсовод. Имеет смысл только «бродить»!…

И – не знаю, почему так нам повезло! – мы были допущены к Боречкиным картинам.

Вы знаете, он пишет картины в мастерской, которая примыкает к бане, мне кажется, что именно в таких мастерских рождаются самые удивительные работы!… Я редко бываю в мастерских художников, почти никогда, но именно такие кажутся мне почему-то самыми правильными. Боречка пишет в «свободное время», то есть когда не исполняет многочисленные обязанности хранителя музея. Времени маловато, конечно, но он очень старается выкроить, и Любочка ему в этом всячески содействует.

Он пишет пейзажи – Сороть, Святые Горы, Петровское, Тригорское, ганнибаловские липы.

И еще он пишет… Пушкина.

Мне кажется, что писать Пушкина почти невозможно. Страшно очень. Это все равно что писать… ну, не знаю… иконы. Для этого недостаточно уметь рисовать.

Для этого нужно уметь… верить.

А это не у всех получается, вернее, не получается почти ни у кого, ну, если искренне-то!… От души.

У Боречки Козьмина получается, и объяснить, как именно получается, невозможно. Честно, я не хотела смотреть картины – мало ли, какая ерунда там окажется, и все исчезнет! Магия, волшебство, очарование, «гений места», как писал Петр Вайль, все тогда пропало!

Ничего не пропало.

Пушкин на Боречкиных картинах оказался именно таким, каким я его себе представляла всю жизнь. Очень молодым, «безбашенным», странным. Мне так и слышалось, как он насвистывает – там, внутри Боречкиных картин. Мне так и виделось, как подбрасывает и ловит тяжелую трость смуглой тонкой рукой, как строит глазки барышням Вульф из Тригорского, как скачет через поля, как кидается в холодную Сороть, фыркает, отплевывается и откидывает со лба длинные темные мокрые волосы!…

Не знаю, почему Пушкин решил поселиться внутри именно Боречкиных картин – кто их разберет, гениев!… У них какие-то свои дела, нам, обыкновенным людям, совершенно недоступные.

Мне очень хотелось Боречкину картину, но удалось добыть только в Москве, и никакого Пушкина на этих картинах, которые в Москве, разумеется, нет. Пушкин остался в Петровском, и это, видимо, самое правильное. На моей – зимняя деревенская церковь и снегири. С ней что-то странное происходит, потому что утром совершенно очевидно, что на картине восход, а вечером так же очевидно, что закат.