Книга После маскарада, страница 111 – Юлия Лист

В десятом часу вечера Грених снял перчатки, марлевую маску и фартук.

— Петю забираю с собой, – сказал он, уходя.

Мезенцев, засевший за работу над документами по делу об убийстве Лидии Фоминой, не возразил. И Грених с Петей вышли на освещенный Тверской бульвар. Константин Федорович обернулся, окинул взглядом три светлеющих в ночной темноте арочных окна здания Мосгубсуда, сунул руки в карманы тренчкота и тихо произнес:

— Сегодня, прям сейчас, собрание это собираюсь разогнать. Ты как, пойдешь со мной?

Петя вытянулся, округлил глаза, сделал два странных движения ртом, будто аквариумная рыбка без воды, и выдавил с кашлем:

— Да, конечно. Спрашиваете!

— Оружие есть?

— Нет, Константин Федорович, какое оружие у бывшего семинариста, разве только псалтырь завалялся где-нибудь, – замялся, улыбаясь, Воробьев. – Но есть фонарик! Позволите мне за ним зайти? Я живу за Сретенским бульваром.

— Сойдешь там, возьмешь, что надо, и сразу ко мне. Я тоже кое-что захватить должен.

— А вот и «аннушка»!

Громыхая и извергая снопы искр, подполз трамвай маршрута «А».

Грених, зевая, поплелся к остановке, в надежде, что после того, как будет найден, вычищен и заряжен пистолет, у него останется минут десять-пятнадцать на сон. Усталость давила каменной дланью в области лба и затылка, покалывала в висках, соображалось туго, чувствовалась в теле какая-то заторможенность. Таким идти в бой опасно.

В трамвае он привалился лбом к спинке переднего сиденья и тут же задремал. Грохотало, шрапнелью свистело в ушах. В глазах прыгали красные огни и зеленые каски австрияков. Надо было Мезенцеву поминать это! Теперь неделю, не меньше, будут тревожить эти мрачные призраки.

Петя тронул его за плечо на остановке на Сретенском бульваре, Грених скосил глаза, наблюдая, как студент спустился на мостовую и помчался куда-то в темноту Улановского переулка. Сам сошел на следующей остановке и, постепенно возвращаясь к жизни, благодаря короткому сну, быстро зашагал к Мясницкой.

Дома его встретила насупленная Майка.

Она открыла ему входную дверь, громко хлопнув ею, шумно протопала по коридору между стенами, обклеенными газетой «Рабочая Москва», размахнулась было дверью в кабинет, когда проходила внутрь, но Грених успел подхватить ручку.

— Имейте совесть так хлопать, – раздался из-за перегородки недовольный мужской голос. – Вы мешаете спать!

Майка скрестила на груди руки, прошагала к письменному столу. Наступив на стул, забралась на столешницу, постояла так несколько секунд и, не выдержав собственного драматизма, топнула ногой.

— Ну что стряслось? – вздохнул Константин Федорович.

— Я некрасивая! – прокричала Майя так, чтобы непременно услышал весь их дом и соседние справа и слева, и даже поликлиника напротив. Мужчина за стеной опять принялся со стоном взывать к их совести. Грених отправился к окну, чтобы прикрыть форточку и задернуть шторы.

— Это все равно что лев в зоопарке вдруг встанет на задние лапы, – сказал он, распутывая кисточку шнурка, – и проорет, что он – не царь зверей.

— Не надо со мной разговаривать, как с ребенком, – Майка сжала губы до точки.

— Просто это первая мысль, что пришла мне в голову.

— Они меня считают младшеклассницей, а я бы тоже училась сейчас в шестом, а то и в седьмом.

— А с красотой что не так? По мне ты – настоящая красавица, как по учебнику – маленький лебеденок. Вырастешь – будешь Одетта.