Книга После маскарада, страница 137 – Юлия Лист

Вот-вот, думалось Грениху, у кого-то сейчас «куралесы», а кто-то отсиживается точно трус. Чувство, что его отстранили нарочно, грызло глотку. Негоже профессору в годах носиться за бандитами, он свое дело сделал, предоставил сведения – наставлял голос разума. Но пропитой баритон бывшего солдата вставлял свои пять копеек: «Пистолет в ванной! Пистолет в ванной!»

К одиннадцати Майка захлопнула книгу и объявила, что «невозможно хочет спать».

Грених сидел в тишине кабинета на диване ровно десять минут, а потом решительно направился в ванную, где под раковиной, теперь ближе – в мешке с алебастром – лежал его браунинг. Он быстро всунул патроны обратно в магазин и защелкнул флажок предохранителя.

Добрался Грених до Триумфальной площади в четверть первого, обнаружив, что ни на самой площади, ни на улицах в округе нет света, только вдалеке, местами, где еще сохранились газовые фонари, – на Садовой-Триумфальной, дрожали впотьмах круглые огоньки, светлым ореолом теснившие ночь. Театр Мейерхольда был так темен, что сливался с небом, и нельзя было понять, на месте ли здание. Только когда зрение привыкло, стала различима темная громада справа.

Грених дернул парадные двери, обошел здание кругом, как некогда они делали с Петей, сыскал лаз, который показал им сторож. Достал фонарик, стал освещать бывшее помещение кухни и, к удивлению, обнаружил, что дверной проем заложен свежим кирпичом.

В страхе, что ему с усталости кажется, Константин Федорович приложил ладонь к кладке, ощутив шершавость и прохладу, которая шла от еще свежего цементного раствора. Он задержал дыхание, попытавшись услышать, что происходит во чреве театра, но глухая тишина была столь вязкой, что, казалось, если и рождались какие звуки где-то в утробе бывшего театра Шарля Омона, то их мгновенно поглощал вакуум.

Никакого намека на засаду ни снаружи, ни внутри. Хороши же агенты у Мезенцева, на славу попрятались. Да и свет отключили в районе не просто так. Сейчас небось на него изо всех кустов, углов и трещин взирали милицейские глаза. Ощутив себя лишним, причем попавшим в центр внимания, глупым кроликом, заглянувшим на освещенный огород, Грених стал медленно выбираться из помещения, вышел на улицу и исчез в темноте Тверской.

Зря явился. Помешал. Мог все испортить. Надо было слушать голос разума, а не старого солдафона, которому невмочь пострелять по бегущей мишени.

Выяснить, состоялось ли сегодня собрание, можно было и прогулявшись до Денисовского переулка, глянуть, дома ли Рита. Он не видел ее несколько дней, настала пора проведать. Время, конечно, было не самое подходящее, но они друг другу не чужие.

Через час профессор уже поднимался по темной, неосвещенной лестнице полудеревянного-полукаменного дома. Дверь ему открыла Рита, до неузнаваемости изменившаяся. Быть может, он и не замечал ранее резко ухудшившегося ее состояния, или же изменения произошли в те несколько дней, что они не встречались, но перемена была разительна. Грених в первую минуту даже подумал, что она в гриме. Пепельно-серое лицо с сухими губами винного цвета напоминало холерного больного: под глаза легли темные тени с мешками, короткие черные волосы всклокочены. На ней была белая, сползшая с плеча, мужская, с плеча Барнабы, косоворотка, расстегнутая, оголившая обтянутую бледной кожей ключицу слева. Руки тонкие, коленки острые. Она была похожа на разом постаревшего подростка.