Книга После маскарада, страница 54 – Юлия Лист

Но сейчас, когда Грених глядел на нее, мысли эти с трудом укладывались в голове. Он видел несчастную женщину, занятую лишь мучительной борьбой с собственной неврастенией.

— Я ненадолго, – выдавил он через силу, ощущая себя самым последним подлецом и эгоистом на свете. – Пришел задать один вопрос.

— Какой еще? – она нервно соскочила со стола и, обняв себя руками, отошла к черному прямоугольнику окна. Стемнело, они едва могли видеть друг друга в свете уличного фонаря.

— Ты знаешь.

Рита крепче сжала локти, опустила голову. А потом нервно вскинула ее и обернулась:

— Ну что ты заладил? Что никак не успокоишься? Неужели ты полагаешь, что я его прячу где-то в шкафу или под кроватью! Как можно быть таким хорошим психиатром и таким занудой. Что было, то прошло, назад не воротишь. Я тешу себя лишь одной мыслью, что минутная слабость тогда была велением долга. Я должна была, слышишь? Кто-то должен был быть с ним рядом. Таких нельзя оставлять с самими собой наедине!

— Просто скажи, где он, и я отстану. Я имею право знать.

— Вот этого-то я и боюсь. Скажу, и ты забудешь сюда дорогу. Ходишь, вынюхиваешь, ждешь, когда я оброню хоть слово о нем. Не ко мне ходишь, а к нему, точнее, к собственной совести, которая все никак не отпустит.

Она бросила эти слова, припала руками к подоконнику и нервно всхлипнула, потом бросилась к буфету и распахнула дверцы.

— Хорошо! – вскричала она. – Сам напросился. На, бери! Знай, что у него нет даже могилы.

Она швырнула к ногам Грениха вчетверо сложенный листок бумаги, пожелтевший от времени, с заломами по углам. Грених поднял его, развернул. Чернила на сгибах истерлись, но он узнал почерк Макса, ставший угловатым, натужным, рука его не слушалась или он писал левой – выдавал наклон в другую сторону.

Несколько минут Константин Федорович преодолевал вспышки света в глазах и резкое потемнение. Взгляд упал сначала на обращение: «Дорогая, любимая, милая Марго!» – сердце прожгло злобой, потом метнулся к последней строчке: «…тело свое и мозг я завещаю моргу клиники Питье-Сальпетриер…».

Дальше читать не смог, перед глазами поплыло. Желтизна и старость бумаги сказали все за него. Не стала бы Рита хранить этот клочок, если бы он не был дорог ей, если бы это не было последним, что оставалось от первого мужа.

— Что я тебе говорила! Нет его больше. Отправился сразу после окончания войны в эту проклятую больницу, которой бредил, предложить сотрудничество. Проработал там два месяца, и все повторилось. Его заперли в палате. Лечил какой-то поляк, Бабинский… Писал мне раза два или три… потом вот эти строки. Я навещала его в июне, а в декабре 1919-го он уже умер. От истощения.

И она без предупреждения вырвала из рук Грениха письмо, он не успел прочесть его целиком, невольно потянулся, но одернул себя, просить вернуть было неловко. Стоял молча несколько минут, глядя в пол.

Сознание постепенно возвращало ясность, а с ней и мысль – это ложь. В 1919-м? Восемь лет назад? Нет, ложь. Завещает мозг? Похоже на Макса, но это могло подождать. Он завещал свои останки науке и жил дальше… Умер от истощения – тоже похоже на правду… Еще в Преображенской больнице он, питаясь по вегетарианской диете и бредя йогическими практиками, начинал превращаться в живой труп, стал немощным, исхудал, поседел раньше времени, когда говорил – заплетался, с трудом разгибал колени, иногда подолгу после приступов судорог лежал пластом. Нет, все ложь, даже такой он не умер, даже такой цеплялся за жизнь, работу, свои исследования.