Книга Право на жизнь, страница 23 – Анна Денисова, Виктория Сталь

— Пейте, Виктор Алексеевич. Пока горячий.

Он кивнул, обхватил кружку ладонями, чувствуя приятное тепло. Сделал небольшой глоток — чай был именно такой, как он любил: не слишком крепкий, с лёгкой кислинкой малины и ноткой мяты.

А в это время в дальней комнате, за плотно закрытой дверью, Ольга металась, как загнанный зверь. Она упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и с бессильной яростью начала бить по ней кулаками. Удары глухие, беззвучные — никто не услышит. Подушка уже смялась, перья внутри зашевелились, но ей было мало. Хотелось кричать, разбить что-нибудь, выбежать и сказать им всем: «Как меня всё достало!»

Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. В глазах стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. «Почему? Почему всё так?» — мысленно повторяла она, сжимая кулаки до боли в пальцах.

В кухне продолжали звучать смех и разговоры, доносился звон посуды, аромат выпечки проникал даже сквозь закрытую дверь. Но для Ольги всё это было где-то далеко — за стеной, за барьером её одиночества.

* * *

Дмитрий уверенно вёл небольшой грузовик по раскисшей от дождя дороге. Колёса с хлюпаньем проваливались в глубокие колеи, заполненные мутной водой, и машина то и дело виляла, будто пыталась вырваться из цепких объятий размокшей глины. Лобовое стекло то и дело застилало каплями, и дворники с натужным скрипом размазывали влагу, едва успевая расчищать обзор.

В кабине пахло сырой тканью, металлом и чуть-чуть — машинным маслом. Радио молчало: в этом мире эфирные волны несли лишь шум. Сергей и Никита перебрасывались шутками — их голоса звучали приглушённо, словно сквозь вату. Дмитрий не прислушивался. Его мысли остались на ферме.

Перед глазами стояло лицо Ани — спокойное, почти бесстрастное, но в глубине глаз таилась тревога, которую она старательно прятала. Карина, стоя рядом, просто кивнула и тихо произнесла: «Возвращайтесь», а потом ушла в дом. Не было слёз, не было истерик, как обычно бывает, когда ему приходится уезжать на поиски провизии или людей. Ни криков, ни цепляющихся рук, ни просьб «будь осторожен» — только эти два коротких слова.

И это было и хорошо, и плохо одновременно.

Хорошо — потому что не пришлось их успокаивать. Не пришлось вымученно улыбаться, обещать, что всё будет в порядке, гладить по плечу и смотреть в заплаканные глаза. Хорошо — потому что они держались. Потому что научились не показывать страх.

А плохо — потому что он боялся. Боялся, что эта внешняя стойкость — лишь хрупкая скорлупа, которая треснет от первого же удара судьбы. Боялся, что если с ним вдруг что-нибудь случится, они могут сдаться. Отказаться от борьбы. Перестать верить, что впереди есть что-то, кроме тьмы и холода.

Мысли кружились хороводом, назойливые, тяжёлые, как свинцовые тучи над головой. Он сжал руль крепче, чувствуя, как под ладонями проступают рёбра кожаной оплётки. Дорога впереди казалась бесконечной — лента, изрезанная рытвинами, исчезающая в серой пелене дождя.

Грузовик подпрыгнул на очередном ухабе, и раздался смешок Сергея:

— Ну и дорожки тут, а? Как после бомбёжки.

Никита фыркнул.

Их смех прозвучал искусственно, натянуто — как всегда, когда за шуткой прячется напряжение. Дмитрий лишь кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

Когда выехали на асфальт, машина пошла заметно быстрее. Грузовик плавно покатился по твёрдой поверхности, и Дмитрий чуть расслабил хватку на руле — теперь не приходилось ежеминутно выгадывать, куда повернуть, чтобы не завязнуть в очередной колдобине. Монотонный гул мотора и мерный стук колёс словно на мгновение убаюкали напряжение, но это было обманчивое ощущение: все знали — за внешней спокойностью дороги таится угроза.