Книга Пуля от Ван Гога, страница 40 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Найдутся? – недоверчиво переспросил Павел.

— Найдутся, найдутся, – заверила Ольга. – Ираклий Чанишвили сто процентов придет, он старика боготворил. Илья Залесский ни за что не откажет, они учились вместе…

— Я его знаю, – встрял кудрявый. – В смысле он мне призовой диплом подписывал, первое место на конкурсе в Питере.

— Супер, нам это на руку! – восхитилась Ольга, округлив глаза. – Значит, не придется его заставлять, чтобы сказал о тебе что-то хорошее. Попросим Илюшу толкнуть речь о торжестве молодого искусства, перенимающего эстафету у покидающих нас мастеров.

— Сделаем фото тебя рядом с Залесским, – генерировал идеи Алекс.

Слушая эту парочку, парень растекался в самодовольной улыбке. Ни дать ни взять Буратино, которого обрабатывают кот и лиса в Стране дураков. Физиогномика и анализ быстрых мимических движений не утратили своей важности в век высоких технологий. Если оперативник не научится читать лица, то не сумеет и читать души. Гуров не торопился приблизиться к Павлу, неспешно изучая на отдалении его наружность.

Густая копна курчавых темных волос, очень пышная, прямо шапка из непослушных колечек, сразу обращала на себя внимание, и только потом собеседник заставлял себя взглянуть ниже. Ярко-черные брови, толстые, мохнатые, заставляли предположить, что перед тобой уроженец Турции, но в остальном внешность Павла славянская. Правильный нос с немного широкими ноздрями. Пушок над верхней губой – то ли парень не побрился, то ли надумал отрастить усы. Подбородок с ямочкой, глубокой и длинной, протянувшейся чуть ли не до нижней губы. Определенно красавчик, если бы не странное выражение его глубоко посаженных черных глаз: взгляд то безразличный, то надменный, то раздраженный. Эти три состояния порой сменяют одно другое за считаные секунды.

В остальном отсутствующая мимика, идеальная покерная мина, кроме редких моментов, когда он лыбился в ответ на задумки Алекса. Улыбка крайне неприятная, как у бесстыжего обожравшегося людоеда. Улавливать настроение и мысли парня приходилось только по глазам, что было архисложно, почти нереально. В известном смысле даже при ярких эмоциональных вспышках он оставался непроницаем. Острый кадык, вздрагивающий при сильном волнении, больше сообщал о реальных чувствах Павла.

Одежде молодой художник не уделял повышенного внимания, ограничился оливковыми мини-шортами и темно-зеленым худи от известных брендов. Модно, однако без претензий на исключительность и оригинальность. Из украшений Гуров заметил крупный, тяжеловесный перстень на правой руке и тонкое, едва заметное колечко в правой ноздре.

— Я извиняюсь, – подошел к «стратегам» полковник. – Павел Иванович, осталось снять ваши показания. Будьте добры проследовать за мной.

— А вот и «наша служба и опасна и трудна», – принялся кривляться парень. – По закону я не обязан давать показаний.

— Ой, Паша, да расскажи ты, в конце концов, что ничего не видел и не слышал! – Ольга напустила на себя деланую сердитость. – Мы все это сказали дяде из органов. Dura lex, sed lex, – зачем-то изрекла она на латыни, что означало: «Закон суров, но это закон». Непонятно, впрочем, каким образом проявляется суровость закона в банальной даче свидетельских показаний.

— Еще какой «дуралекс»! – упорствовал Павел, переврав крылатое выражение.