Книга Пуля от Ван Гога, страница 92 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Надеюсь, Елена Владимировна не обидится, если вы передадите ее ответ мне? – Гуров деликатно подталкивал Ирину Васильевну к откровенности.

— Уверена, ничего плохого в том нет. Хотя вам лучше не упоминать об этом в разговоре с ней. Дело в том, что Леночка просто-напросто стыдится своей первой книги, считает ее неудачной.

— Неужели? Но вы-то восхищались!

— Искренне восхищалась, – подтвердила учительница. – На мой вкус, книга великолепна. Видите ли, Леночка выросла как писатель, поднялась в своем мастерстве, поэтому излишне критично расценивает свои ранние публикации. В «Неземной живописи», с ее слов, мало фактов, зато сплошь абсурдные необоснованные гипотезы, много эмоций и много «воды».

— Сурово, скажу я, – удивленно покачал головой Гуров. – Она крайне требовательна к себе.

— Чрезмерно! – поддакнула Ирина Васильевна. – Знала таких ребят в школе, с ними очень трудно работать. Перфекционизм доводит их до нервного срыва.

Жестом Павловская попросила полковника задержаться и, достав смартфон, принялась искать в коллекции изображений. Поразительно, как ее телефону хватало памяти хранить столько фотографий и скачанных из интернета картинок. Среди них, естественно, нашлась и парочка снимков раскрытой «Неземной живописи». На страницах размещались репродукции картин Андрея Соколова, Бориса Серебровского и других художников. Попавший в кадр колонтитул оповестил, что глава шестая называется «Марс в иллюстрациях и на холстах».

Пока Гуров разглядывал картинки, Павловская приняла сосредоточенное выражение и осторожно осведомилась:

— С Ольгой Борисовной все в порядке?

— Нет, не в порядке, но ей уже лучше, – честно ответил Гуров.

— Как вы думаете, почему было совершено это преступление?

Не хочется верить, что она каким-то образом вовлечена в убийство художника, но учительницу действительно что-то беспокоило.

— Пока рано делать выводы, – ушел от прямого ответа полковник. – У меня есть несколько версий, но я не вправе поделиться ими, вы же понимаете.

— Я понимаю, но мне хотелось узнать только, это корысть или нечто более глубокое. Знаете, как у Достоевского. Вечный, жестокий вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?»

— Горький переформулировал этот вопрос удачнее: «Чив я или не чив?», – пошутил Гуров, возможно, неуместно.

Какое-то время печаль не покидала ее лица, но затем в глазах мелькнула искорка. Женщина поняла, что Гуров говорит о сказке про хвастливого воробышка, по вине которого мама-воробьиха осталась без хвоста. Широкое, доброе лицо Павловской разгладилось и расплылось в улыбке. Ирина Васильевна беззвучно рассмеялась, тряся телесами.

— Простите! Грешно так смеяться, когда рядом покойник, – оправдывалась она, – но вы удивительно приятный собеседник. Умеете поддержать, когда человеку плохо и тоскливо.

— Вам нельзя тосковать, – с шутливой строгостью запретил полковник. – Вы здесь очаг бодрости и хорошего настроения, от вас заряжаются позитивом Аверина и Рябова.

Ирина Васильевна, польщенная, опять затряслась и клятвенно пообещала «сохранить заряд веселья». Глядя на нее, добродушную, задорную, преисполненную оптимизма, Лев Иванович думал, как изменилась бы ее жизнь, если бы она познакомилась со Святским. Они двое, учительница и художник, во многом идеально подходили друг другу. Не только по возрасту, не только по пылкому, ненасытному интересу к живописи, но и по характеру. По крайней мере так казалось со стороны. С Ириной Олег избавился бы от своей зависимости от Ольги Дементьевой, освободился бы из плена наваждения. Какая несказанная благодать, когда находят друг друга родственные души!