Книга Сад твоей лжи, страница 64 – Лиз Ньюджент

Речи о том, чтобы родить или еще как-то обзавестись вторым ребенком, теперь и не шло. Я понимала, что это невозможно. Мне уже перевалило за пятьдесят. Лоуренс повзрослел, в этом сомневаться не приходилось, но меня достаточно успокаивала уверенность в том, что он не бросит меня. Лоуренс знал, что я не справлюсь одна. Он останется со мной, здесь, в Авалоне.

11. Лоуренс

Я никогда не оставался на кухне дольше, чем необходимо, а это было сложно, учитывая мою любовь к еде. Но я перевесил шкафчики и переместил бо́льшую их часть в кладовку, вместе с холодильником. Я хотел заложить окно, чтобы не приходилось смотреть на это… захоронение, но мама не позволила. В качестве компромисса мы остановились на постоянно опущенных жалюзи. Они пропускали минимум света. Мы не могли нанять садовника – и не только потому, что не могли себе позволить, – так что я с большой неохотой ухаживал за садом вместе с могилой.

Это просто ужасно, чудовищно – жить со знанием об убийстве и уликами прямо под боком, – но для нас было слишком поздно что-то делать. Прошло пять лет с тех пор, как я ее обнаружил. А поскольку несложно установить, что именно я залил ее цементом и поставил сверху фонтанчик для птиц, я соучастник преступления.

После того как я нашел Энни Дойл, я стал бояться всего. Если я не мог доверять собственному отцу, то кому мог? Не Хелен. Хелен бросила меня на следующий день после объявления результатов выпускных экзаменов. Обстоятельства были гнуснейшими. Она переспала с парнем, который гнобил меня сильнее всех в классе. Он позаботился о том, чтобы я все узнал. Хотя к тому времени меня это мало волновало. Меня вообще мало что волновало. Я был унижен, но она никогда не была любовью всей моей жизни. Я уже и не надеялся на романтические отношения.

Я отошел от бабушкиной диеты и режима нагрузок. И снова стал жирным, отталкивающим и отвратительным. Иногда я замечал свое отражение в витринах магазинов и отворачивался от этого тошнотворного зрелища.

Университет перестал быть для меня вариантом, но, наверное, это оказалось благословением. Мне нравилось работать на бирже труда. «Аполло Хаус» располагался в самом центре города, среди магазинов и пабов. Сначала я просто наблюдал за остальными, пока они показывали мне, какие именно формы нужно заполнять заявителям и через какие этапы потом проходят эти заявки. Бумажной работы была просто куча. На самом деле, за первые несколько месяцев мне не удалось провести ни одной заявки. Я постоянно что-то переписывал через копирку, передавал файлы из одного отдела в другой, при этом таская всем чай и кофе. Процесс завершался тем, что офис выдавал чек на пособие по безработице, который можно было обналичить в отделении почты напротив. Все строго контролировалось и четко регулировалось. Каждый отдел примерно из восьми сотрудников обрабатывал около пятисот заявок. Отдел состоял из двух помощников делопроизводителей и нескольких старших делопроизводителей, один из которых назначался руководителем. Нашим был Брайан – вдовец средних лет с тремя взрослыми детьми, который казался не слишком умным, но очень хорошо ко всем относился.

Сначала я боялся безработных. Я много слышал про них от отца, который называл их не иначе как тунеядцами и нахлебниками. Мне казалось, что все они преступники. Однако только несколько человек, с которыми мы работали, действительно недавно вышли из тюрьмы; остальные были обычными горемыками, потерявшими работу или пытающимися ее найти. Уровень безработицы рос, и за нашими услугами обращались самые разные люди. Домработницы из среднего класса, которых бросили мужья, отчисленные студенты колледжей, алкоголики и наркоманы. Отец моего бывшего одноклассника или наш старый мясник, вытесненный с рынка новым супермаркетом, оказывались среди людей, которые никогда в жизни не работали. Очередь за госпособием была великим уравнителем, но все же, отстояв ее, люди не шли вместе выпивать или обсуждать свой день. Каждый сам переживал свою безработицу – проводил пустые дни дома, или слонялся по парку, или попивал чай в дешевых кафе, растягивая его до бесконечности. Я понимал это одиночество, хоть сам его не испытывал.