Книга Ловушка для дурака, страница 52 – Марина Серова

Ремонт вроде бы тоже не древний. Вокруг формально благолепие и роскошь, а противно. Все неприбранное, брошенное, забытое, запыленное. Какая-то скомканная шаль на продавленном кресле-качалке, ночная шелковая сорочка свисает с ручки, антикварные издания и какие-то подшивки с дореволюционными ятями небрежно свалены на полу. Запыленные зеркала в тяжелых облезлых рамах, одна туфелька домашняя – стоптанная, некогда очень дорогая. Клетки со сдохшим попугаем не хватает – а так практически логово скончавшейся потомственной ведьмы.

— Благоухает тут, – заметил Киря, приоткрывая окно.

— Согласна, – кивнула я, потягивая носом.

Странно-странно. Непонятно-непонятно. Хотя не исключено, что показалось.

Заново прошлись, осмотрели прихожую, ванную, туалет – и мне лично показалось странным, что при общей неухоженности определенные предметы сияли.

Сиял, извините, унитаз, кнопка слива. В ручку крана можно было смотреться, как в зеркало. Ну, допустим, покойница решила прибраться перед сном, тогда почему так избирательно? Такие престарелые максималистки исповедуют принцип: «Лучше хорошо и никогда, чем кое-как и сегодня». Да и трудно представить, чтобы такая тетка, погруженная в концепции и борьбу, так чисто убиралась, приводя в порядок именно определенные, конкретные предметы.

Киря стоял на кухне, глубоко задумавшись и уставившись на массивную серебряную пепельницу. Удивительно сияющую. Я вопросительно подняла брови.

— Угу, – кивнул полковник, – с месяц назад сообщали, что она переболела ковидом…

— И типа бросила курить, то есть пользовала «айкос», – завершила я его мысль, – а вот и он.

— Все верно. Тогда только пепельница должна была отправиться за ненадобностью в какой-то темный пыльный угол, где покрываться тленом забвения?

— А тут ни пылинки, – согласился друг и коллега, – и это не работа экспертов.

И чашки-кружки. У нее, видимо, их было страшно много. По всей квартире расставлена грязная посуда – на полу, на журнальном столике, на подоконниках, – и лишь одна-единственная чашка, чистая до скрипа, грустит в одиночестве на положенном месте, на облупившейся сушке.

— Полотенчик свежий в ванной, – подал голос Киря, – один. Из остальных суп можно варить.

— Угу.

Был еще один момент, который при всем желании нельзя было пришить к делу. Это запах. Я давно перестала кокетничать сама с собой – возможно, надумываю, боюсь ошибиться и прочее. Не надумываю. Не боюсь ошибиться. Трудно, точнее, практически невозможно представить, что у нас, в уездном городе, кишмя кишат состоятельные мужчины, предпочитающие именно такой вот дорогущий одеколон с нотами рома и сигар. Аромат еле слышный, но очень настойчиво заявляющий о себе, даже в затхлой атмосфере выморочной квартиры, в которой побывала уйма людей.

Я прошла в большую комнату, она же кабинет, доминантой которого был огромный массивный стол. Ноутбук, как пояснил Киря, был изъят, но осталась доисторическая пишущая машинка «Ремингтон», заботливо прикрытая чехлом из тонкой красной кожи. Под пресс-папье – бюстом Наполеона – лежало несколько записок, по всей видимости, написанных давно, поскольку бумага уже порядком выцвела.

Видимо, поэтому их не изъяли. Да и я бы не обратила на них никакого внимания, уж больно старые, если бы не бросился в глаза почерк. Прыгающий, прерывистый, с сильным нажимом и креном влево.