Книга Поиграли и хватит, страница 22 – Марина Серова

Его хрустальная рюмка с печальным звоном коснулась моей. Что тут добавишь? Мы молча выпили, а затем я перевела разговор на нашего общего, хоть и неведомого пока, врага.

— Рэй, ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Только искренне, хорошо?

— Конечно, Таня. Спрашивайте.

— Допускаете вы хоть малую возможность того, что Саша Ренуа сам лишил себя жизни, без постороннего вмешательства? Вот вы сказали недавно: «…если там вообще был убийца».

— Я так сказал?! — Искренние зеленые глаза расширились.

— Сказали. С памятью у меня все в порядке. Так что это — просто слова или настоящее сомнение? Вы давно знаете Ренуа, называете своим другом. Мог ли он, как говорится, сорваться с тормозов, накачаться наркотой и в состоянии транса шагнуть в открытое окно? Мог или нет?

Прошла минута, другая… Лионовски не торопился отвечать. Нервные пальцы играли пустой рюмкой, а прищуренные изумрудные глаза сосредоточенно изучали текстуру паршивого хрусталя. Наконец он поднял их прямо на меня. Сейчас в этих глазах не было ни тени мужского кокетства.

— Не знаю, Таня. — Голос Рэя прозвучал как-то по-новому. — Поверьте, я абсолютно честен с вами. Знаете что… Если бы вы не попросили отвечать искренне, я бы, наверно, сказал не задумываясь: «Нет, он не мог!» И был бы уверен, что отвечаю правду. Вы понимаете меня?

Я кивнула. Он продолжал:

— Я бы еще добавил, что знаю Ренуа как себя самого. Ну и… разные красивые слова о том, что он не мог совершить ошибку, — слова, какие положено говорить о друге. И я действительно могу сказать о погибшем все эти слова. Сказать с чистой совестью, Таня!

Впервые я заметила, что его руки, терзающие пустой сосуд, слегка дрожат. Наверное, он тоже заметил это, потому что оставил в покое рюмку и спрятал руки под стол.

— Но после ваших слов я задумался. Да, я знал Сашу как себя — так мне, по крайней мере, казалось. Но вот вопрос: а знаю ли я самого себя? Разве каждый из нас может сказать, что он знает себя «от и до», как говорят русские? Разве мы знаем, как будем себя вести в каких-то обстоятельствах, в которые еще не попадали? Разве можем угадать, как изменят наше поведение чрезвычайные ситуации и сильные эмоции? Например, страх — за собственную жизнь или за своих близких? Или физическая боль, или страсть, Танечка? Наконец, соблазны: деньги, власть, слава?..

Рэй выдержал паузу, чтобы я прониклась смыслом его слов, потом подался ко мне через стол, сверля глазами:

— Нет, Таня! Мы не можем знать все это. Мы можем только думать, что знаем. Вот почему я не исключаю: могли возникнуть обстоятельства, при которых Александр сам… сделал это. Но я считаю, что в любом случае убийца все-таки был. Даже если он и не находился в комнате Ренуа в момент его смерти.

— Боюсь, я вас не совсем понимаю, Рэй.

— Ах, это, наверное, мой русский язык! Слишком сложный у нас разговор, не хватает слов… Я постараюсь вам объяснить, Таня. Если сам Ренуа сделал себе укол, то он сделал это не по ошибке, вы меня понимаете? Вот в этом я уверен абсолютно! В милиции мне сказали, той дозы хватило бы, чтоб убить пятерых. Не мог Александр так ошибиться, ведь он был медик и учился, кстати, отлично. Значит, он сознавал, что лишает себя жизни! Но почему, Таня, почему? Что произошло? Ведь еще вчера утром, когда мы виделись последний раз, это был самый обычный Саша Ренуа — спокойный, умный, серьезный… Что же могло довести его до самоубийства? Вернее — кто?! Это же очевидно, Танечка: был конкретный человек, который и стал причиной гибели Ренуа. Александр так и сказал мне по телефону: «Случилось чрезвычайное событие, в котором замешан наш студент. Боюсь, что это преступление». И я хочу, чтобы вы назвали мне его имя, дэтэктив, — заключил Лионовски. — Тяжело сознавать, но это будет скорее всего одно из одиннадцати хорошо известных мне имен. Себя я, с вашего позволения, исключил бы, потому что я его не убивал. Впрочем, наших девушек — их в Тарасове четыре — тоже, по-моему, можно исключить. Они на такое не способны. Что скажете, Таня?