Книга Реквием по зверю, страница 48 – Марина Серова

Я только покачала головой.

— Я росла единственным ребенком в семье, Константин, кстати, тоже. У меня была настоящая семья — любящая, дружная, — начала рассказывать Пустельникова. — Между мамой и папой всегда было взаимопонимание, теплота и сердечность. О каких-то изменах между ними я даже и помыслить не могла. Конечно, я понимала, что в жизни всякое случается, бывает, что кто-то из супругов заводит отношения на стороне. Но чтобы такая грязь, такое скотство! Такое не приснится даже в самом страшном сне! Я даже не могла и предположить, что такое может случиться со мной. Родители дали мне все. У меня было счастливое детство, четверо любящих меня взрослых — тогда еще были живы бабушка и дедушка, мои любимые бабуля и дедуля, как я привыкла к ним обращаться. Другие дедушка и бабушка жили в другом городе, мы виделись нечасто, но о них тоже сохранились очень теплые воспоминания. Я окончила технический университет, получила специальность, начала с увлечением работать, вышла замуж за достойного, как мне тогда казалось, человека. Но то, что произошло потом…

Елизавета Пустельникова на мгновение замолчала. Я не торопила женщину, видя и понимая, как ей тяжело.

— Простите, Татьяна Александровна, — наконец, глухо проговорила Елизавета. — Я только позже поняла, в какую трясину я попала. Константин — просто олицетворение всего низменного и животного. Этот человек — самый настоящий моральный калека.

Сначала мне показалось, что Елизавета Пустельникова сгущает краски, но потом я поняла, что говорит она искренне и снова переживает всю ту боль, которую испытала, живя с Константином Скорострельниковым.

— Вот существует такое выражение: «О мертвых — хорошо или ничего», — продолжала бывшая супруга Константина Скорострельникова, — но ничего хорошего сказать о нем я не могу. Однако вы попросили ответить на вопросы, потому что проводите расследование. Так вот, я рассказала вам о нем только по этой причине. Могу только еще добавить, что шрамы, рубцы, которые оставили след и на моем теле, и на моей психике, до сих пор не зажили. И теперь я уже сомневаюсь, что они когда-нибудь заживут. Мне кажется, что это след, который останется со мной на всю жизнь.

— Подождите, Елизавета Георгиевна, вы сказали про шрамы и рубцы на теле. Константин Александрович, получается, вас бил? — с изумлением спросила я.

— До жутких кровоподтеков! — воскликнула Пустельникова. — А какие дикие оргии он устраивал в нашей квартире! Как в фильмах для взрослых. Представляете, он приводил грязных, не пойми каких проституток и вытворял с ними всякие извращения, заставляя меня смотреть на это непотребство!

— Елизавета Георгиевна, вы меня извините за бестактный вопрос. Вы прожили с мужем полтора года. Зачем? Что мешало вам от него уйти, как только столкнулись с неадекватными реакциями?

Женщина задумалась. Потом неуверенно ответила:

— А знаете, сама не представляю. Поначалу он был вменяемым. Большую часть времени… Рук на меня не поднимал. А то, что в запои пускался — бывает. Мне тогда так казалось. Потом извинялся, приходил с цветами, говорил, что бес попутал. Любила, наверное, или мне так казалось. В последний месяц нашего брака всякая непотребщина началась, о которой я вам рассказывала. Я еще надеялась, что он изменится… Но потом поняла — скорее, меня прибьет. И ушла.