Книга Белая стрекоза и три папы, страница 105 – Янина Корбут

— Полиция перед тобой в долгу.

Я махнула ему рукой и, не оборачиваясь, пошла вперед по узкой, раздолбанной колесами дороге. Мне так хотелось, чтобы он меня догнал, но в то же время я понимала, что если сейчас дам слабину — окажусь в его объятиях.

«Раз-два-три…»

Сзади послышались быстрые шаги, он дернул меня за руку и притянул к себе. Я уткнулась носом в его грудь.

— Ты моя, — прошептал он. Его голос действовал, как медитация. Вот он уже меня целует. А если закрыть глаза, все вообще исчезает. И остается только простая математика: я плюс он. Он любит меня, я люблю его, впереди только светлое и чистое.

Он перекинул меня через плечо и уверенно потащил в сторону своего дома. Я порадовалась, что ввиду позднего времени на улице пусто, но кто-то, безусловно, мог видеть…

— Мне повезло, что моя хозяйка глухая. И живет в другой половине. Как же я соскучился, — твердил он, когда мы уже оказались у него в доме, где было тепло и уютно. Внутренний голос противно нашептывал: «Он и впрямь скучал, ему стоило таких трудов организовать эту поездку, а сейчас он вообще рискует. Ходит по краю, но не уезжает, не сбегает, как обычно». Другой голос ехидно хмыкал: «Ты снова попалась на его удочку. Это уже пятый раз, когда ему удается мелькнуть в твоей жизни кометой с неясной целью и исчезнуть, оставив после себя привкус горечи. И вообще, Танечка его подозревала, а я ему об этом рассказала…» Но самым громким был третий голос, который твердил: «А не все ли равно, зачем и для чего он тут? Ты же сама этого хотела, пусть даже завтра никогда не наступит. Почему, черт возьми, я должна постоянно распутывать убийства и решать чужие проблемы? Взять и уехать, наплевать на всех, выбрать себя — и будь что будет».

Все эти голоса в моей голове мне ужасно надоели, и я рыкнула:

— Я больше не желаю это слышать! Заткнулись все!

Дубровский, приподнявшись на локте, заинтересованно уставился на меня. Пришлось пояснить:

— Это я не тебе.

— Ты тоже учуяла здесь домовиков? Славка мне уже доложил, что в деревне живут Афонька, Адонька и Куковяка. Я так и знал, что дружба со Славкой тебя до добра не доведет. Такое не проходит бесследно.

— Подожди, так мы тут что, не одни? — рассмеялась я, а Дубровский повторил этим своим чарующим голосом:

— В этом забытом Богом месте есть только ты и я…

А потом мы лежали в тишине, сплетя пальцы, и я так много хотела сказать, но словно натыкалась на какую-то невидимую стену и замолкала на полуслове. И так и не сказала чего-то важного для нас обоих.

Утром я вскочила, услышав первый хриплый вопль петуха. Он будто бы сам удивился, что ему приспичило так рано орать, потому сбился, попытался еще раз, так же неуверенно. И только на третий раз выдал бодрое кукареканье, достойное наступающего дня.

— Такое ощущение, что ты боишься Славика. Пусть знает, что мы вместе, — пробормотал Дубровский, пытаясь вернуть меня в кровать.

— Он уже явно заметил мое отсутствие, надеюсь, не стуканет родне. Хотя есть шанс, что Славик еще не проснулся. Он обычно играет в сонную рулетку. Ложится спать, не заводя будильник. Считает, что факт незнания того, сколько он проспит, добавляет жизни остроты и риска.

— Без комментариев…

Пробиралась я в сторону дома, как партизан, в робкой надежде, что мое отсутствие не заметили. Но Славик уже восседал за столом и попивал кофе.