Книга Рождественские детективные истории, страница 59 – Елена Арсеньева, Татьяна Устинова, Марина Серова, и др.

А эксперты-криминалисты с уверенностью идентифицировали личность человека, который открыл дверь убийцам в новогоднюю ночь. Им оказался Василий Ткач, тесть Голубева. И смещенный президент. Он и был инвестором той самой фирмы.

При аресте Василий Ткач сказал:

— Не буду ничего отрицать, но и помогать вам не стану. Скажу лишь, что по таким опарышам, как мой зять, люди не скорбят. Украсть, предать, замарать честь семьи грязью и развратом – это все, ради чего рождаются подобные существа. Если выпустите, хоть под конвоем, в день похорон, – плюну на его могилу. Это и есть мое первое и последнее слово.

Лазарев, по информации Сергея, не слишком опечалился. То есть немного напрягся только по поводу украденного им груза, который проследили.

Сказал: «Да пусть попробуют забрать. Там сейчас совершенно другие собственники, они под законами других стран. Наши и не сунутся».

Анна замкнулась в своем горе и позоре. Варвара, измученная, выжатая, раздавленная, только и сказала Сергею:

— Какой мрак. Какой адище. За контейнер, набитый дерьмом, этой белой смертью, расплатились судьбой хорошего, беспомощного человека, который был нужен многим. За то, что Артем с двадцати лет рвался из жил, пытаясь обеспечить благополучие своим близким, его отблагодарили страшной смертью. Я не знаю, как с этим жить.

И еще один человек не знал. Точнее, отказался с этим жить.

На следующий день после ареста Ткача в интернете появилось сообщение:

«Сегодня утром из окна своего офиса выпал с двадцать третьего этажа известный адвокат Тимофей Козлов. Версия – несчастный случай, следователи не исключают суицид».

Сергей прочитал, закурил и подошел к окну. Странно: конец января, а в стекло бьется настоящий, сплошной ливень. Природа расплакалась от жалости к доброму клоуну и его преданному рыцарю. Не важно, что настоящий рыцарь любит не столько человека, сколько созданный щедрым сердцем прекрасный образ, – это не меняет великой сути любви. Хоть природа помнит, что такое жалость.

Наташка всегда была особенно несчастна. Всем как-то счастья недоставало, но ей – совсем. Родители развелись, когда ей было лет двенадцать, наверное. Папаша, человек на людях тихий и интеллигентный, приходил с работы домой, немедленно напивался и превращался в скота и садиста, но тихого такого садиста, чтоб не узнали соседи. Наташку и ее сестру он мучил и тиранил, оскорблял и унижал, и маму мучил и унижал. Они – все трое – никогда никому и ни в чем не признавались, берегли честь семьи и папаши. Нет, мы видели, что девочки все время чем-то удручены, как задавлены гирей, тихие какие-то, не смеются, не визжат, не шушукаются, а только молчат и читают. Какие-то странности мы тоже замечали – вроде ожогов или оторванных манжет, затем наспех пришитых, – но, разумеется, не придавали этому значения. Мало ли что! Девочки из хороших семей и должны постоянно читать и ходить на музыку, а не глупо хихикать во дворе с подружками или, еще хуже, с кавалерами!.. А манжеты, может, сами оторвались.

Мама Наташки преподавала в университете русскую историю, и, видимо, из истории и литературы ей было известно, что «долюшка русская, долюшка женская, вряд ли труднее сыскать», и терпела долго. Но все же развелась.

Развод получился аховый – съезжать папаше было некуда и незачем, и он остался в квартире. Отныне одна комната в хрущевке принадлежала маме и девочкам, а другая – папаше. Кухня, стало быть, общая, коридор и «санузел совмещенный» тоже в коммунальном пользовании. Тихий садист папаша по поводу развода не слишком переживал. Он ходил на работу, приходил, напивался, и все продолжалось точно так же, как было. Потом он стал приводить на свою законную жилплощадь малознакомых друзей и подруг, подобранных по дороге с работы, и жизнь девчонок окончательно превратилась в долгую дорогу в ад.