Онлайн книга «Дело о золотой мушке»
|
Какое-то время все шло гладко. Во время псалма «Expectans Expectavi» на музыку Чарлза Вуда[187] ничего сверхобычного не воспоследовало, так же как и во время последующих молитв, предшествовавших заключительному гимну (в тот вечер не должно было быть проповеди). Казалось, порядок восстановлен. — …Из «Гимнов древних и новых»[188] номер пятьсот шестьдесят три, из «Хвалебных песен»… Хор ждал, чтобы органист задал тональность. Из органа не доносилось ни звука. Наконец тенор южного клироса, толстый, внушительного вида мужчина, решительно подал сигнал, взяв ноту, и гимн начался без аккомпанемента. Капеллан, президент и преподаватели в замешательстве напряженно всматривались в галерею, где располагался орган. Уголком глаза Найджел заметил, что Фен покинул свое место и выскользнул из часовни. Он последовал за ним украдкой и догнал, когда тот вошел в ризницу через наружную дверь и зажег свет, Найджел заметил, что лицо Фена исказили гнев и обеспокоенность, столь необычные и сильные, что это поразило и испугало Найджела. В ризнице не было ни души, и Фен направился к маленькому проходу под аркой, откуда железная лестница вела наверх к органным хорам. Найджел следовал за ним по пятам, мысли его были заняты неприятным воспоминанием о Джоне Кеттенбурге: «…взгляду предстали кости, по большей части переломанные, и оскал черепа…» На лестнице, зажатой между глухих сырых каменных стен, было темно и промозгло. Поднимаясь, он оглянулся через плечо. Они оказались на органных хорах, мало чем отличавшихся от многих помещений подобного назначения. Здесь были фотографии других органов в рамках – орган собора Святого Павла, орган собора в Труро[189], орган кембриджского Кингз-колледжа; ящики и полки с книгами по музыке и гимнами, старое удобное кресло для минут отдыха в перерывах и примус, на котором Дональд имел обыкновение готовить себе чай во время слишком долгих проповедей президента. Найджел так никогда и не мог толком сформулировать, что еще он ожидал там увидеть. Но их глазам предстал Дональд Феллоуз, лежавший поперек скамеечки для органиста с перерезанным от уха до уха горлом, и окровавленный нож на полу рядом с ним. Оглядываясь назад, Найджел вспоминал следующие несколько часов как кошмар, где все искажено и лишено всякой логики. Он помнил, как Фен говорил совершенно несвойственным ему растерянным тоном: — Я не мог этого предугадать. Господи, господи, я не мог предугадать! Помнил слова благословения, звучавшие в глубокой тишине: — Милость Господа нашего Иисуса Христа, любовь Господня, благодать Святого Духа… Помнил, как прошептал, не в состоянии унять дрожь в голосе: — Могла ли женщина сделать это? И мрачный, но неопределенный ответ Фена: — Можно было догадаться… Затем надо было избавиться от хористов, когда те вернулись в ризницу, оповестить администрацию колледжа, не подпускать незваных зевак, звонить в полицию. Фен немедленно отправился допросить мальчика, упавшего в обморок во время службы. Его рассказ был бессвязен, но в конце концов им удалось вытянуть из него перечень основных событий. По его словам, он вошел в ризницу в дальнем конце часовни и обнаружил, что там темно. Выключатель находился возле наружной двери. Он уже собрался пойти и включить свет, как услышал легкий шорох в темноте, и некто – или нечто – шепотом пригласило его войти и обменяться рукопожатиями – каковая просьба отнюдь не вызвала у него желания немедленно ее исполнить. На некоторое время он застыл в испуге, а потом кинулся обратно в часовню, на чем его воспоминания и обрывались. Когда его спросили, кому принадлежал этот голос: мужчине или женщине, он резонно ответил, что если человек говорит шепотом, этого невозможно понять, но, по его мнению, это не было ни то ни другое. На что Фен, уже вернувшийся к своей обычной манере обращения, фыркнул в раздражении и, сетуя на влияние М. Р. Джеймса[190] на слишком юные умы, вышел. |