Книга Приключения Мартина Хьюитта, страница 78 – Артур Моррисон

Пару лет назад Рубен Пеннер нанес мне визит. Я не узнала его, что и неудивительно – я ведь не видела его уже более тридцати лет. Теперь ему за пятьдесят, это крупный человек с тяжелым лицом и необычайно диким для зеленщика взглядом – да, да, он не более чем зеленщик, хоть и очень хорошо одевается. Поначалу он был очень почтителен, и очень неловок. Ему потребовалось время на то, чтобы собраться с духом, а затем он принялся расспрашивать о моих религиозных чувствах. Мистер Хьюитт, каких бы религиозных взглядов я не придерживалась, я не тот человек, что сможет выслушивать лекции от молодежи, да еще низшего класса. И я быстро дала ему это понять. Но он был стойким и продолжил выпытывать у меня, могу ли сходить в некую церковь, которую он именовал «Скинией». Я спросила кто в ней пастор. Он ответил, что он сам. Я спросила о количестве его паствы, и он напыщенно ответил – пять! Я невозмутимо поинтересовалась почему столь малая группа не может посещать обычную церковь, или на худой конец, присоединиться к какой-нибудь приличной неортодоксальной общине. И тогда он взорвался; стал безумен как шляпник. Разразившись бессвязной речью, он принялся говорить о множестве всего – как я смогла разобрать там было и о женщине с луны, унесенной в пустыню на крыльях орла. Он был столь одержим, что на какое-то время даже перестал казаться нелепым. Его тирада была столь серьезна. Но вскоре я оборвала ее. С такими людьми лучше быть строгой – это единственный способ привести их в чувство.

— Рубен Пеннер, умолкните! – велела я. – Ваша мать была очень порядочна, хоть и полубезумна из-за суеверий, а вы еще хуже ее. Только представьте взрослого человека вашего возраста, который просит меня покинуть мою церковь и присоединиться к группе из пяти дураков, чтобы вы вещали мне о женщине на луне! Убирайтесь в свою лавку, и ходите в церковь или часовню как здравомыслящий человек! Убирайтесь и не валяйте дурака; больше ни слова от вас слышать не хочу!

Когда я говорю таким тоном, меня обычно слушаются, вот и Пеннер ушел, не сказав больше ни слова. Месяц или полтора я не видела его, но затем он пришел и заговорил со мной, когда я срезала розы в саду. На этот раз он начал разговор более благоразумно.

«Миссис Мэллетт, – сказал он, – вы обладаете священной реликвией».

«Обладаю, – ответила я. – Она досталась мне от двоюродного дедушки Джозефа. И что?»

«Ну, – промямлил он, – я должен спросить вас, готовы ли вы расстаться с ней»

«Что? – спросила я, обронив ножницы. – Продать ее?»

«Ну, да», – ответил он, напустив на себя как можно более дерзкий вид.

Мысль о продаже дядюшкиной табакерки едва не лишила меня дара речи.

«Что? – повторила я. – Продать ее? Продать? Это было бы святотатством!»

Когда я сказала это его лицо просветлело, и он ответил:

«Да, конечно это так. Я и сам так считаю, мэм; но мне казалось, что вы мыслите иначе. В данном случае, мэм, не будучи верующей, вы сочли бы благочестивым поступком преподнести ее в дар моей маленькой скинии, где ее оценили бы должным образом. Она принадлежала моей матери...»

Он ничего не добился. Я не из тех, над кем можно шутить, и я при помощи корзинки выгнала его из сада. Я была так взбешена, что едва помню свои действия. С меня хватало и одного только предположения будто я должна продать зеленщику табакерку дядюшки Джозефа; просьба подарить ее «Скинии» была еще хуже. Но утверждение якобы табакерка принадлежала его матери… мистер Хьюитт, не знаю какое это производит впечатление на вас, но мне это показалось ужасающим оскорблением.