Книга Хрустальные города, страница 65 – Евгения Овчинникова

«А сама советуешь», – уныло подумала Настя.

Они молча проехали несколько улиц. Мама заерзала. «Сейчас что-то выдаст», – догадалась Настя.

— Ты все знаешь о средствах контрацепции? – выдала мама.

— МАМА!!!

— ЧТО?!

— Ну блин!!! – возмутилась Настя и рассмеялась.

— Все-все, ладно, – примирительно сказала мама.

Они смеялись, пока мама не стала разворачиваться у какого-то парка.

— Давай походим? – предложила она.

Это оказался Муринский парк. Мама тревожно оглядывалась, но парк был хорошо освещен изогнутыми, тонкими, словно проволока, фонарями, гуляли собачники. Настя прямо физически почувствовала, что мамина тревога уходит, растворяется в холодном воздухе. Скверно, наверное, нервничать обо всем на свете.

Ночью Настя бродила по квартире и не могла найти спокойного места. Черный цветок отчаяния распускался, ронял лепестки, но на их месте вырастали новые, новые и новые.

Следующим утром Настя спросила у Максима о его маме.

Настя несколько раз задавала вопрос о предполагаемом отъезде Максима, и тот сам начал тревожиться, не думает ли мама вернуться в Мариуполь. А спрашивать боялся. Хотелось, чтобы все рассосалось само собой – неприкаянное житье у тетки, разлука с мамой… Мамины поиски, поначалу шедшие бодро, зашли в тупик. Мертвый отец – это не плохо, так думал Максим. Мертвый отец – это определенность. По напряженному маминому голосу, по тягучести, с которой она отвечала на его вопросы про отца, Максиму казалось, что она что-то недоговаривает, а иногда – что ей самой тяжело говорить о муже. Поэтому расспрашивать перестал, оставил мать (и отца) в покое.

Покой. Выбравшись из кокона ПТСР, побывав дома у Насти, Коли и ребят из класса, Максим осознал, как ему хочется покоя. Возвращаясь в теткину коммуналку, он раздражался, начиная с порога, при виде стопок связанных бечевкой газет, висящих на стене с незапамятных времен велосипедов, никому не нужного хлама: старых коньков, лыж, санок, подборок журналов, одежды и обуви, оставшихся от предыдущих жильцов, но все же хранимых на полках, прикрытых пыльными занавесками. Весь этот грандиозный хлам отнимал силы уже на входе. Максиму казалось иной раз, что даже случайные прохожие приносили в их квартиру вещи, которыми уже не пользовались, но которые жалко выбросить, – чтобы они полежали в квартире десятилетие-другое.

Тетки почти никогда не было дома, но Максим уже начал тяготиться Катей, ее беспрерывной болтовней, постоянной необходимостью быть рядом и заботиться.

В школе было тесно от одноклассников, от галдежа девчонок и трепа Дани, в шаурме – от музыки, дребезжавшей из колонок по периметру кафе.

Только с Настей можно помолчать, никуда не бежать, никого из себя не представлять. Но видеться с ней вне уроков удавалось редко, потому что свободного времени у Максима практически не было. К тому же оказалось, что ей не требуется много встреч. «Слипшиеся пельмени» – так называла бывшая классная парочки, которые не расставались ни на минуту. С Настей Максим был бы не против побыть «вторым пельменем», но она не тот человек, которому нужно его постоянное присутствие. Настя жила своей внутренней богатой жизнью. Максиму было интересно узнать, о чем она думает и что чувствует. Они рассказывали друг другу о своих мыслях, но ему казалось, что какая-то часть Настиной жизни утекает от него, скрыта и является исключительно ее территорией.