Книга Когда молчат гетеры, страница 188 – Алексей Небоходов

Рядом — фото Алины Морозовой. Её нашли рабочие у станции Валентиновка на рассвете — тело в канаве, голова разбита. В больнице вскрытие выявило следы инъекции, не назначенной лечащим врачом.

Дальше — ещё пять фотографий. Пять жизней, оборванных за последние две недели. Утопленница в Москве-реке — самоубийство. Падение из окна — несчастный случай. Отравление газом — бытовая неосторожность. Автокатастрофа — пьяный водитель скрылся с места происшествия. Передозировка снотворным — депрессия, вызванная творческим кризисом.

Каждая смерть выглядела случайной, если смотреть на неё отдельно. Но вместе они складывались в картину тщательно спланированной ликвидации. Кто-то методично уничтожал девушек из группы «Гетера», не оставляя следов. Кто-то с достаточной властью, чтобы заставить замолчать свидетелей и закрыть расследования. Кто-то: пока еще неизвестно, кто.

Терняев присел на край стола, закурил. Голубоватый дым поднялся к потолку, где тусклая лампа отбрасывала желтоватый круг света. В этом круге проступали контуры чудовищного механизма, имя которому было «Система». Не та официальная система, о которой писали в газетах и говорили на партсобраниях, а её изнанка — тёмная, беспощадная машина власти, перемалывавшая человеческие судьбы с равнодушием жерновов.

Пепел с папиросы упал на пол, и Терняев машинально растёр его носком сапога. Пепел — вот что осталось от этих молодых женщин. Пепел и фотографии, глядящие с немым укором со стены его кабинета.

Майор знал, на что идёт, начиная это расследование. Знал, что рискует не только карьерой, но и жизнью. Когда в деле замешаны высшие чины государства, а любое неосторожное движение может оказаться фатальным. Но остановиться он уже не мог. Не только из-за профессионального упрямства. Было что-то ещё — то самое чувство справедливости, которое заставляло его когда-то идти в органы, верить в идеалы, бороться за правду. Чувство, которое система не смогла до конца вытравить, несмотря на все годы службы.

Терняев вернулся к столу, взял папку с донесениями агентурной сети. Скудные, осторожные отчёты. Информаторы боялись. Даже самые проверенные агенты уклонялись от прямых ответов, когда речь заходила о даче Кривошеина в Валентиновке и её высокопоставленных гостях. Слишком опасная тема, слишком близко к верхушке власти.

В коридоре послышались шаги — редкие, но уверенные. Кто-то шёл к его кабинету, не таясь и не спеша. Терняев напрягся. Посетители в такой час — редкость. Рука непроизвольно потянулась к ящику стола, где лежал табельный пистолет, но остановилась на полпути. В здании КГБ его не станут убирать так топорно.

Стук в дверь прозвучал коротко и сухо — три удара костяшками пальцев.

— Войдите, — отозвался Терняев, закрывая папку.

Дверь открылась. На пороге стоял Виталий Валентинов — капитан из смежного отдела, с которым Терняев пересекался лишь на общих совещаниях. Погоны тускло блеснули в полумраке. Терняев знал, что именно этот человек опознавал тело Милы Файман в морге.

Лицо Виталия осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени. Но в самих глазах горел странный, лихорадочный огонь — не безумия, но той решимости, которая иногда хуже безумия, потому что толкает человека за грань возможного, за пределы инстинкта самосохранения.