Книга Когда молчат гетеры, страница 237 – Алексей Небоходов

— Мне кажется, я просто лучше поняла Анну, — голос звучал хрипло после эмоционального монолога. — Поняла, что значит жить двойной жизнью, постоянно притворяясь.

— Да, да, именно это, — Головин возбуждённо кивал, не замечая двусмысленности её слов. — Вы нащупали самую суть образа — раздвоение между внешней благопристойностью и внутренней страстью!

К ним подошли другие актёры. Бледная Соколова, игравшая Долли, с восхищением коснулась её руки:

— Это было что-то невероятное, Оля. Я просто… я даже не знаю, что сказать.

— Скажи, что я напугала тебя, — Ольга улыбнулась, вновь становясь собой — точнее, той версией себя, которую знали коллеги: талантливой, скромной, немного замкнутой. — Я сама себя напугала.

— Не напугала, — покачала головой Соколова. — Заставила поверить. Это разные вещи.

Головин хлопнул в ладоши, привлекая внимание труппы:

— Так, все свободны до трёх часов! Литарина, вы останетесь? Хотелось бы обсудить трактовку финальной сцены.

Ольга взглянула на часы — маленькие, изящные, подарок Лёвы к Восьмому марта — и покачала головой:

— Простите, Валентин Сергеевич, не могу. Назначена встреча с костюмером по поводу платья для второго акта. Мы же хотели изменить фасон?

— А, да-да, — Головин разочарованно махнул рукой. — Костюмы, реквизит — вся эта материальная сторона театра… Но вы правы, образ должен быть цельным. Идите, только возвращайтесь с новыми идеями. То, что вы сегодня показали, — это прорыв, Литарина. Настоящий прорыв.

Ольга сдержанно кивнула, принимая похвалу без ложной скромности, но и без особой радости. Направилась в гримёрку — небольшую комнатку, которую делила с тремя другими актрисами. Сейчас там никого не было: Соколова ушла обедать с мужем, Вершинина репетировала в малом зале, Громова взяла отгул из-за болезни ребёнка.

Дверь закрылась за ней с тихим скрипом. Ольга села перед зеркалом, вглядываясь в отражение с тем странным чувством отчуждения, которое появляется, когда не узнаёшь собственное лицо. Глаза, ещё влажные от слёз Анны Карениной, смотрели на неё с вопросом, на который она сама не знала ответа.

Несколько секунд она позволила себе просто сидеть, ни о чём не думая, ощущая странную пустоту внутри — не болезненную, а почти приятную, как после долгой изнурительной работы. Потом встала, быстро сняла сценический костюм, аккуратно повесила на плечики. Надела своё — строгое платье тёмно-синего цвета с белым воротничком, туфли на невысоком каблуке, лёгкий жакет. Собрала волосы в простую причёску, стёрла остатки грима.

В зеркале отражалась уже не актриса, только что пережившая на сцене трагедию Анны Карениной, а аккуратная, сдержанная женщина, каких тысячи в московских учреждениях — скромная служащая, учительница, библиотекарь.

Взяв сумочку, Ольга пошла по коридору к служебному выходу. По пути кивнула нескольким работникам театра, обменялась парой фраз с помрежем, обсуждавшим с рабочими перестановку декораций.

— Я вернусь к вечерней репетиции, — сказала она вахтёрше, записывавшей уходящих и приходящих в журнал. — Если Валентин Сергеевич будет спрашивать, скажите, что я у костюмеров.

— Хорошо, Оленька, — кивнула старушка, ставя галочку в журнале. — Между прочим, сегодня ты играла просто замечательно. Я из своей будки всё слышала. Даже всплакнула немножко, честное слово!