Книга Возвращение Гетер, страница 86 – Алексей Небоходов

После церемонии Алина настояла на том, чтобы выпить шампанского. Они стояли в маленьком фойе — четыре человека с бокалами тёплого, выдохшегося шампанского, не зная, о чём говорить.

— За счастливую семейную жизнь! — провозгласила Алина с неуместной весёлостью.

— За благополучие, — пробормотал Павел Васильевич, явно спеша поскорее закончить этот неловкий ритуал.

Сергей молча кивнул, Елена даже не притронулась к бокалу. Её шампанское осталось нетронутым, когда они покидали здание ЗАГСа.

На улице их ждало такси. Алина поцеловала Елену в щёку на прощание, шепнув на ухо:

— Поздравляю, теперь ты по-настоящему заняла её место. Она бы гордилась.

В этих словах было столько ядовитой насмешки, что Елена отшатнулась. Но Алина уже отвернулась, помахав ладошкой, и зашагала к остановке, покачивая бёдрами в своём ярко-голубом платье.

Павел Васильевич неловко пожал руку Сергею, кивнул Елене, пробормотал что-то о срочных делах и почти бегом направился в противоположную сторону.

Дома их встретила опустевшая квартира. Никона Трофимовича не было видно, но из его комнаты доносились звуки радиоприёмника, настроенного на волну «Маяка» — негромкие, приглушённые. Сергей прошёл на кухню, Елена молча последовала за ним. На столе лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Сергей развернул, прочитал, и выражение его лица изменилось — губы сжались в тонкую линию, между бровей залегла глубокая складка.

Он безмолвно протянул записку Елене. Всего несколько слов, выведенных старческим, но твёрдым почерком: «Пусть Бог вас простит. Я не могу».

Елена положила записку на стол. Ни слова не говоря, сняла пальто, прошла в ванную, заперла щеколду. Включила воду на полную мощность, чтобы не слышать ничего извне. Села на край ванны и только тогда позволила себе разрыдаться — закусив губу до крови, зажимая рот ладонью, чтобы не вырвалось ни звука.

В следующие дни Никон Трофимович почти не выходил из своей комнаты. Еду, которую Елена оставляла на кухне, он забирал, только когда никого не было рядом. Шаги его стали тяжёлыми, шаркающими, дыхание — прерывистым. Он похудел, осунулся, глаза запали глубже. Но не болезнь губила его — отвращение и стыд.

Когда Елена всё же встречала деда в коридоре, он не отводил взора — держался прямо, с мучительной откровенностью человека, которому нечего терять. Во взгляде не было ненависти — только бесконечная усталость и разочарование.

Однажды, проходя мимо приоткрытой двери его комнаты, девушка увидела Никона Трофимовича в кресле у окна. Он держал фотографию дочери — молодой Анны, улыбающейся, с цветами в руках. Пальцы, искривлённые артритом, нежно поглаживали стекло. Елена отвернулась и ушла к себе — это было слишком личное, не предназначенное для чужих глаз.

Олег снял комнату в коммунальной квартире где-то в районе Автозаводской. Он появлялся раз в неделю, по воскресеньям — навестить деда. Звонил в дверь, не пользуясь своим ключом, и когда Елена или Сергей открывали, проходил мимо, не здороваясь, не замечая, будто их не существовало. Приносил деду апельсины, виноград, дефицитные конфеты — наверное, тратил на них половину стипендии.

Они сидели в комнате Никона Трофимовича часами — пили чай, вполголоса разговаривали, иногда просто молчали. Елена не входила к ним, только иногда останавливалась в коридоре, прислушиваясь к приглушённым голосам, и что-то сжималось внутри от этого звука — единственного тёплого, живого разговора в квартире, которая день за днём становилась всё холоднее.