Книга Порно для маленьких, страница 122 – Александр Слепаков

Так раньше называлось это место. От Большой Садовой спуск к Набережной. На Багатяновке открылась пивная… С тех пор переулок два раза переименовывали. Он стал Кировским, потом снова Багатяновским спуском. Пивная же столько раз за это время закрывалась и снова открывалась, что теперь уже трудно сказать, та ли это пивная, и, в конце концов, закрыли ее окончательно или все-таки потом опять открыли.

Двор, мощенный узкими маленькими камнями светло-серого цвета. Посредине двора чугунная колонка с насосом. Из нее и сейчас можно набрать воды, если энергично опустить рычаг вниз, это вечная колонка. Дверь на лестничную клетку еще до революции была сделана, солидно и красиво. Сохранились остатки какого-то орнамента, но ко времени, о котором рассказывала Марина Шульман, это уже был труп двери. Уже тогда.

Вещи, как и деревья, умирают стоя. Ну… кроме стульев, конечно. Вещи остаются живыми, пока человек сохраняет с ними контакт. Когда человек теряет этот контакт, перестает интересоваться вещью и, следовательно, заботиться о ней, она умирает. Люди часто не замечают этого, продолжают пользоваться мертвой вещью. Не понимая, какое действие это на них оказывает. Так и с этой дверью. Ее открывали, закрывали, она продолжала в какой-то степени защищать от холода, от резкого степного ветра. Но к ней, к ее состоянию все привыкли. К тому, что краска на ней потрескалась, дерево тоже высохло и потрескалось. Сама она слегка покосилась, бронзовая ручка почернела до такой степени, что даже потом, уже в девяностые годы не привлекла внимания ценителей всего, что можно открутить и продать.

Но пока еще это переулок Кировский. Багатяновским спуском по второму разу он еще не стал. Год этот во дворе запомнили хорошо, потому что в апреле тетя Шура сломала ногу. Она сломала ногу прямо в ванной, где поскользнулась на полу и упала. Об это много говорили соседи, обсуждали, как это так? «Не на работе, не в горах, не в бою, а, твою ж мать, просто у себя в ванной, где на пол была полита скользкая вода!» Воспоминание о тете Шуре на костылях, с ногой в гипсе, с папиросой в руках, на фоне палисадника, где растут красные гладиолусы, сразу отсылало жителей двора мыслями в год тысяча девятьсот семьдесят первый.

Три деревянные ступеньки. Покрашенные в темнокрасный цвет. Дверь налево. Там живет женщина, смуглая, маленькая, черноглазая, но не еврейка и не с Кавказа. У нее фамилия — Лебедева, живет небогато, и в квартире почти ничего нет. И она в церковь ходит, не боится. Значит не еврейка. Наверное, она армянка. Но всем двором решили, что если она всегда на праздники одна, то она не армянка. По-русски говорит нормально, без кавказского акцента. Культурная. Работает в архитектурном институте, учит чуть ли не рисованию. Дочка у нее, а от кого прижила, не говорит, да и папаша не показывается. Дочка вся в маму. Такая же маленькая, черненькая, Леной зовут.

А напротив, в пристройке с застекленным крыльцом живет тетя Маша. Что тетя Маша не еврейка, тут разговору нет. Работает техничкой в Доме культуры Судоремонтного завода. Она не только моет полы, но также открывает и закрывает занавес, запирает зал и ключи сдает на вахту. У тети Маши мальчик растет. Папа его как раз известный, живет в Таганроге, работает токарем, платит алименты, у него другая семья. Мальчик скрытный, мрачноватый. Но учится неплохо. Ходит с Леной в одну школу.