Книга Порно для маленьких, страница 132 – Александр Слепаков

А я? У меня что? Гормоны или хрен собачий? У меня такие гормоны, что я на стену лезу. Ну ладно, я старик, я жизнь прожил. Я должен уметь отвечать за свои гормоны. Но я не умею. Расстрелять меня за это!

Виктор Петрович пошел на кухню и долго умывался холодной водой. Вернулся в комнату, монитор к этому времени, к счастью, погас. Теперь на нем опять было звездное небо, звезды неслись навстречу Виктору Петровичу, как будто он летит среди них в прозрачной капсуле.

А чего я, собственно говоря, боюсь? Что посадят меня? Чего я испугался, тюрьмы? Я старый, сзади я там никому не нужен. Ловушки мне устраивать? Та клал же я на ваши ловушки с предметом.

А вдруг это не ловушка? А вдруг она сама прислала фотографию? Не побоялась. Не побоялась неизвестно кому, другу какому-то по переписке, прислать свою такую фотографию. А ведь ей тоже страшно было. Не страшно девочке в шестнадцать лет? Очень страшно. Но желание, чтобы я увидел эту фотографию было сильнее страха. Так что, получается, я трусливее этой девочки? Я понтоны ставил под огнем, мосты чинил под бомбами. А после войны сколько грозили? Расстрел, расстрел! Да расстреливайте на здоровье, сажайте сколько хотите, я свое знаю. И я, получается, трус, а она — нет.

Все! Пусть она придет. Пусть будет, как будет. Пан или пропал. Пропал так пропал. Хер со мной. Пойду сидеть, сдохну, в конце концов, сколько там мне осталось. Кому я нужен? Кто обо мне заплачет? Да никто. Никто. Сын сколько лет не отзывается. Никому я не нужен. Никому я, мать твою, не нужен. Никому! И нахер пошли ответственные товарищи из карающих органов. Нахер!

На этих выкрикнутых про себя Виктором Петровичем словах в комнату переваливаясь вошла собака. В зубах у нее был поводок. Виктор Петрович смотрел на нее и на глазах у него выступили слезы. Да, вот о ком он не подумал.

Трус он или не трус — неважно. Он не встретится с девушкой, которая прислал письмо. Он не имеет права. Он не имеет права. Как же так? Ничего не болит, а жить нельзя.

В каком-то оцепенении он надел собаке ошейник, пристегнул поводок. Сам влез в свои летние босоножки, взял палку, опираясь на которую чувствовал себя увереннее. Открыл дверь, пропустил собаку, закрыл дверь. Вызвал лифт. Выходя из подъезда, зажмурился от яркого солнца, собака пошла влево в сторону Пушкинской. Мимо проехала по двору машина. Семерка, отметил он про себя. В машине соседка сверху, еще кто-то.

В проходе между домами увидел трех каких-то странных мужиков. Мужики блондины все трое, похожие друг на друга, как братья. Один лежит у стены дома, второй встал и помогает подняться третьему.

Виктор Петрович на всякий случай взял короче поводок, он знал, что собака не выносит пьяных. Но ее реакция превзошла все ожидания. Бедная закормленная до полного отупения, еле двигающаяся собака вдруг рванулась с совершенно не свойственной ей злобой, дико зарычала, почти вырвала поводок из руки Виктора Петровича. И с таким рычанием, свидетельствующим о намерении немедленно вцепиться зубами, кинулась на стоявшего к ней спиной одного из блондинов. Виктор Петрович все-таки в последний момент удержал ее, она почти повисла на поводке, да что за черт в нее вселился? Блондинистый мужик повернулся, посмотрел на собаку, на Виктора Петровича. Как показалось Виктору Петровичу, подумал… И вдруг очень ловко ударил собаку ногой. У Виктора Петровича потемнело в глазах.