Книга Я вижу тебя насквозь, страница 11 – Стаси и Элен Твенти

Но все произошло так быстро, что я могла бы списать это на игру света в кофейне.

А потом он моргнул.

Улыбка вернулась, но стала другой — натянутой, искусственной.

— Часы, — повторил он. Голос был ровный, но… пустой. — Это… очень щедрый подарок. Он, должно быть, был вам очень дорог.

— Да, — я медленно кивнула, чувствуя, как холод расползается от моей груди. Легкость исчезла. — Был.

— Что ж, — сказал Марк, снова возвращая дружелюбную версию себя, — говоря о времени… Мне, к сожалению, пора. Завтра рано вставать.

Он встал, оставил на столе несколько крупных купюр.

— Спасибо за компанию, Вероника. Это было… познавательно.

Марк улыбнулся мне той самой улыбкой, которую я видела на планерке. Идеальный фасад. И ушел.

Я осталась сидеть за столиком. Аромат кардамона и фисташек вдруг стал тошнотворно-сладким.

Конференц-зал «Гелиоса» был сродни хирургическому отделению больницы. Местом, где мы препарировали чужие умы и, что гораздо чаще, — собственные неудачи.

Я сидела, зажав в руке ручку, как скальпель. Еженедельный консилиум. Ирина Викторовна грозной скалой возвышалась во главе стола, ее очки Cartier поблескивали, отражая экран проектора.

Павел, терапевт из соседнего крыла, заканчивал свой доклад. Случай был сложным и грозил стать тупиковым. Пациент, мужчина сорока лет, страдал от внезапных диссоциативных приступов — он «выключался» из реальности ровно на три минуты, всегда в одно и то же время, в 16:15. Никаких видимых триггеров. Никакой логики.

— … и МРТ чистое, — развел руками Павел, нервно щелкая колпачком ручки. — Фармакотерапия дает нулевой результат. Я склоняюсь к атипичной форме эпилепсии, которую мы просто не можем поймать…

— Ерунда, — мой голос прозвучал ровно и холодно, разрезая гул проектора.

Павел вздрогнул. Ирина Викторовна вопросительно подняла бровь, приглашая продолжить.

— Это не эпилепсия, Павел, — сказала я, открывая свой блокнот. — Это — часы. Пациент не болен, он пунктуален. Это классическая, хотя и глубоко скрытая, реакция на годовщину.

Я просмотрела свои записи.

— Вы сказали, он потерял жену три года назад? Вы проверили время? 16:15. Это не время приступа. Это время события. Звонок из больницы. Момент, когда ему сообщили о…

— Я проверял, — перебил меня Павел, слишком поспешно. — Он не помнит, во сколько ему позвонили. Он вообще плохо помнит тот день.

— Разумеется, — отрезала я. — Это называется вытеснение. Мозг защищается. А тело помнит. В 16:15 его тело бьет в набат, напоминая о травме, которую сознание отказывается признавать. Вам нужно копаться не в результатах МРТ, а в расписании того дня. Поминутном.

В комнате повисла тишина. Моя гипотеза была точной, клинически выверенной и, скорее всего, верной. Я была «золотым специалистом». Я видела паттерны. Ирина Викторовна едва заметно кивнула, принимая мою правоту.

— Элегантная теория, Вероника Андреевна, — раздался вдруг голос.

Марк.

Я повернула к нему голову, но он смотрел не на меня, а на экран проектора, где застыла карта пациента. Его игривость, та, что была в «Алхимии», исчезла. Марк превратился в скрупулезного специалиста с цепким взглядом, которому так радовалась Ирина Викторовна.

— Очень элегантная, — повторил он. — Но, возможно, неверная.

Павел посмотрел на него с надеждой, я — с холодным раздражением.