Книга Я вижу тебя насквозь, страница 58 – Стаси и Элен Твенти

«Я вижу тебя насквозь».

Наконец — дверь из темного дуба. Латунная табличка: «И. В. Сосновская. Главный врач». Я подняла руку, собираясь постучать. Рука дрожала так сильно, что пальцы казались чужими. Нельзя. Ей нельзя увидеть мою слабость. Я сжала кулак, ногти впились в ожог — боль вспыхнула, вернув на секунду контроль. Постучала.

— Войдите.

Голос ровный, безупречно хладнокровный. Я толкнула дверь.

Кабинет встречал идеальностью. Простор, стекло и металл, полированный блеск. Ни одной лишней бумаги. Воздух наполнял запах ее парфюма — дорогого, древесного, властного. Она сидела за столом, как королева в зале суда, на носу — очки Cartier.

Ирина Викторовна подняла взгляд. Он скользнул по мне спокойно, методично, без тени эмоций: развалившийся узел, пряди, прилипшие к шее, кофейное пятно на груди. На секунду задержался на покрасневшей, прижатой к животу руке.

Ни злости. Ни сочувствия. Только холодное, сосредоточенное ожидание.

А я стояла перед ней, олень, застывший в свете фар, — ослепленная, парализованная ужасом, не в силах пошевелиться.

Я стояла перед столом начальницы, словно манекен в витрине, выставленный на обозрение. Неподвижная, немая, выхолощенная до последней эмоции.

Доктор Вероника Андреевна. Сломана.

Ирина Викторовна не рассматривала ни пятно на моей блузке, ни спутанные волосы. Ее взгляд, спокойный и прямой, был прикован только к моим глазам. Я ждала холодного, отточенного голоса, который без колебаний скажет: «Приведите себя в порядок» или «Напишите заявление об увольнении».

Но она медленно сняла очки и, едва слышно щелкнув дужкой, положила их на стеклянную поверхность стола.

— Сядь, Вероника.

Голос оказался мягким, будто уставшим. Не приказывающим — почти человеческим. Я опустилась на стул, чувствуя под собой прохладную кожу. Этот холод будто вытягивал из меня остатки воли, и я ощущала себя чужой в собственном теле.

Ирина Викторовна не произнесла ни слова про Ингу. Не спросила о пролитом кофе. Просто смотрела. И в ее глазах, обычно сухих и расчетливых, появилось нечто непривычное — легкий, едва уловимый оттенок тепла, который сразу насторожил.

— Вероника, дорогая… — сказала она.

Это слово — «дорогая» — резануло, как удар плетью. Теплое по форме, но холодное по сути. Я сжалась. Жалость — самое унизительное из чувств.

— Я вижу, что-то не так, — тихо произнесла она, кивая на мою обожженную руку, все еще прижатую к животу. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И да, я вызвала тебя, но не по той причине, о которой ты подумала.

Я молчала. Слова не поднимались с языка.

Ирина Викторовна вздохнула — не раздраженно, не осуждающе, а как-то устало, почти матерински, и обошла стол. Я вжалась в спинку стула, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Начальница никогда не отличалась теплотой и пониманием, так что же на нее нашло? Ее шаги по мягкому ковру были беззвучными, будто она скользила, а не шла.

Остановившись рядом, она положила ладонь на спинку стула. Сквозь аромат ее парфюма я почувствовала тепло ее тела. Древесный запах заполнил воздух, проник в кожу, в волосы, будто пытался вытеснить собой все остальное.

— Ты можешь ничего не рассказывать, — произнесла Ирина Викторовна почти ласково. — Я не собираюсь лезть в душу, это не мой профиль. Ты — лучший специалист в этой клинике. Но… — ее палец скользнул по коже стула, почти касаясь моего плеча. — Я здесь давно, Вероника. И таких, как ты, повидала немало.