Книга Младший сын, страница 170 – Илона Якимова

В Долине все становилось с ног на голову, все, к чему я привык, все, чему учили меня. Казавшийся себе сыном отца своего я все-таки был недостаточно Хепберн, чтоб принять то, что творилось вокруг, без сомнений. И явственней это вскрывалось во время исповеди. Им было некуда идти, и вот они приходили ко мне, или я приходил к ним, когда из рейда привозили очередного неудачно встрявшего. Один, помнится, очень переживал, умирая, что в рай ему не попасть — ведь он же исповедался? Ну и что, что две дюжины убийств и десяток изнасилований? То ж бабы, кто вообще их за людей считает, так и в святом Писании сказано? Все, что я мог — обещать молиться за его душу, но, говоря откровенно, обещания не исполнил.

О, это было странное мужание и странное посвящение, воистину крещение чужой кровью, но не водой. Стал ли я менее рыцарем, будучи посвящен, как воин Господень? Если Тарн Керр сделался из убийцы аббатом, то я совершал обратный путь ежедневно, и кто из нас был больше далек от праведности — вот вопрос. Ежедневно я насыщал ту часть себя, которую во мне зародили в купели, крестив, как неблагословенного, и в те дни мне это казалось верным. А тут еще Франц со своей проповедью, несомой на острие меча… Мы жили под отлучением. Архиепископ Глазго Гэвин Данбар обложил Долину проклятием, повелев выбить его на гибельном камне на веки вечные. Вся власть в стране была в руках рейдеров, а также в руках стариков и юнцов. У Хепбернов преобладали последние, наши троюродные старшие либо догнивали в высоких гнездах пилтауэров, либо пребывали в святости на севере, да и ту святость старого Джона я бы не проверял на чистой святой воде — плесни да потри, и из-под патины благости заблестит доброй сталью. Но именно за спиной у нас троих — у Патрика, Уилла и меня — не было никого, везде только мы трое. Было ли это тяжелое время? Да. Был ли у нас выбор? Определенно нет.

Когда еще будет у меня случай спуститься столь низко, чтоб возвыситься душой, взяв в равные себе воров, блудниц, насильников и убийц? Мне льстили позже, в епархии, говоря, что епископ Брихин может найти общий язык с любым — так именно в Долине я и подбирал слова. В Долине, где неверное слово стоило удара даги, епископ ты или нет, я научился носить джек под сутану, исцелять прикосновением, бить насмерть и говорить с людьми, с каждым на их языке. И на все это мне была дарована только одна весна и треть лета. Господу на кресте, чтоб обратить разбойника, потребовалось куда менее, но на то Он и Сын Божий. Джон, говорил мне отец Жозеф пятью годами спустя, ты разговариваешь, а не исповедуешь, это грешно. Так оно и было — но именно тем я и составил себе умение исповедника. Говорить. И слушать. Малому числу людей надобны именно слова молитвы, значительно большее число жаждет, чтобы ты просто их выслушал.

— А что, Катберт, считаешь ли ты себя грешным?

— Нет, ваша милость епископ.

— Причиняя страдания и смерть?

Он задумался, потом посмотрел на меня прозрачными глазами художника, поглощенного идеалом привидевшейся ему картины, совершенством Божьего творения.

— Но через меня Бог дает истину. Все в руках Его. Чем же я тут грешен? Я лишь продолжение руки Господа.

У меня тогда был удивительно понятливый собеседник, почти ровесник. Палач. Продолжением руки Франца в проповеди был бастард. Продолжением руки Господа в сей юдоли — палач. А я есть продолжение чего? Кто ведет меня и куда? Катберт, худенький паренек, приволакивающий ногу, что помешало ему стать рейдером, знал глубокие тайны о теле человеческом — отчасти потому, что являлся понятливым подручным Кувалды, отчасти потому, что был внуком местной знахарки. Причиняя боль, он умел от нее и избавить, что и показывал мне на хворых вполне охотно: