Книга Младший сын, страница 66 – Илона Якимова

Но Адам взглянул на него, как если бы с ним заговорил мул епископа Островов.

— Я? Например, оставлю тебя без земли в Болтоне.

— Отец обещал этот надел мне!

Никогда не видел Патрика таким потрясенным. Нарушить волю отца⁈ Неважно, что того уже не было в живых. Скорей уж он поверил бы в небо, упавшее на землю.

— Всё верно. Но он мертв. А теперь твой граф — я.

Мастер Хейлс побелел, во все глаза глядя на старшего:

— Ты говоришь… как будто я твой слуга.

Это «слуга» он выплюнул в лицо Адаму, надеясь уязвить в нем рыцаря, но не преуспел, ибо наш граф помолчал чуток, как бы пробуя на вес это слово, а после вернул спокойно:

— А ты и есть мой слуга. Ты — мой вассал, Патрик Хепберн. И жаль, что приходится напоминать тебе об этом.

Патрик Хепберн молча взял со стола кувшин с элем, глотнул, не отрывая от Адама глаз, а потом засадил посудину об пол, так что осколки взлетели чуть ли не до лица. И вихрем покинул холл. Мы остались вдвоем, потом Адам, помолчав, двинулся прочь, ну и я за ним. Отодвинул перед старшим шпалеру на выходе. Не смолчал, не смог:

— Зачем ты так?

— Власти графа ни в чем не может быть противоречия, — он пожал плечами, отвечая на мой невысказанный вопрос в дополнение к первому. — Я многое не приемлю в правилах поведения отца, но тут он был прав. Да, даже если и брат.

— А если это буду я?

— А, брось. Не будешь. Мы думаем одинаково, как если бы у нас была одна голова. Какие у нас могут быть разногласия? А это Патрик, с ним по-другому нельзя.

Когда говорят, что с кем-то по-другому нельзя, я всегда настораживаюсь.

— Ты знаешь, что он отдал бы правую руку за…

— Первородство? Да. Но этого уже не изменишь.

И второй граф Босуэлл улыбнулся. Это верно, с таким бы и я не стал связываться ни за какую чечевицу. Безупречный рыцарь моего детства, где ты… но в нем сохранялось столько живого сердца, что он никогда бы не стал, как тот, первый.

— Ты не знаешь, а тот разговор, после которого отца хватил удар… ну, словом, он пригрозил, что если я и дальше буду столь непочтителен, так Патрик подойдет ему, как наследник графства, гораздо больше.

Вот оно что…

— И Патрик?

— Знает об этом, да. Отец жил с этой мыслью весь год.

— А что у тебя была за непочтительность?

— Какая теперь разница.

Мы вдвоем вывалились из холла на двор и вломились в Уилла, как раз в этот холл поднимавшегося. С Адама уже спала его графская личина, он стал тем, кого я любил, кого любили все мы. Уилл был хмур.

— А ты что скажешь? То же самое? — обратился к нему граф Босуэлл. — Что я слишком неделикатен в семье, требуя — всего-то! — подчиняться моим решениям?

— Не, я, пожалуй, лучше помолчу, — усмехнулся Уилл, — пока ты меня тоже чего-нибудь не лишил, господин граф. Особенно того, чего сам не давал.

— Да ну тебя! Хоть ты ему скажи, что иногда не вредно бы и заткнуться!

— А мы неплохо позатыкались, пока был жив отец, — отвечал тот, — и мы, да и ты сам тоже… И вот совершенно нет охоты провести с кляпом во рту и остаток жизни, поверь мне.

Тут-то я по-иному взглянул на второго полусреднего. Валаамова ослица не только заговорила, но и сделала это весьма рассудительно. Кто мог подумать. Вообще смерть первого Босуэлла словно сняла заклятие с его сыновей, каждый начал становиться самим собой, выбираясь из-под расколовшейся гранитной плиты его воли, воли мертвеца.