Книга Белокурый. Король холмов, страница 112 – Илона Якимова

— Джон, — молвила старая леди, не оборачиваясь, снова склоняя колени на молитву, — уходя, оставь вон там мою малую печать, будь любезен…

Из Хейлса, ознакомившись с содержимым сундуков леди-матери, неугомонный епископ двинулся в Хаддингтон, зашел в приходскую церковь, где с колокольни при первом же гулком звоне слетало неисчислимое множество голубей, теплый шорох их крыльев сообщал паперти что-то очень домашнее, местное. Настоятель Церкви Девы Марии, тоже Джон и тоже Хепберн, как полагается — выслушал своего тезку, затем проводил того в крипту, где Брихин со вниманием осмотрел надгробия предков — тех двоих, отца и сына, в частности, что выстояли при Оттербурне. Могильная плита младшего показалась ему и более пригодной, и более тяжелой. Служители церкви обменялись несколькими латинскими фразами, Брихин, щурясь, вышел из крипты на яркий свет майского полдня, взлетел в седло и был таков. В отличие от главы семьи, он-то знал, где именно искать деньги Патрика Болтона.

Нет, он не верил в государственную измену — он верил викарию Сент-Джайлса и собственным ушам. Вообще, не потяни дьявол Патрика за язык, молодой Хранитель Марки отделался бы штрафом за превышение власти — и это вполне бы устроило Джеймса Стюарта, однако теперь монарх был разъярен не на шутку. А это значит, пора собрать у себя деньги рода — прежде чем король, «наводя порядок» в Приграничье, запустит лапу в кладовые замков Босуэлла самостоятельно. Ведь он затем и взял двоих, Босуэлла и Болтона, графа и его наследника — это была угроза обезглавить род и, чтоб отвести ее, король захочет денег, много денег. Но Брихин не был намерен предоставлять Его величеству все, накопленное непосильным трудом, а потому мчался в Хермитейдж, обобрав тайники Хейлса, Хаддингтона, Крайтона, еще более стремительно и неотвратимо, чем когда-то — в Сент-Эндрюс. Лошади падали и умирали на обочине дороги, епископ, снова садясь в седло, был черен от пыли, и только светлые глаза убийцы сверкали на лице праведника. Он шел окольными путями, когда скорыми, когда извилистыми — в Карленриг, выше Хауика, он чудом обогнул королевскую армию в восемь тысяч душ, и потому не видал, как навстречу ему в Эдинбург уже везли плененных вождей главных рейдерских семей Приграничья.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, май 1529 — апрель 1530

День сменялся ночью, ночь перетекала в день. То, что снаружи, за стеной, бушевала пылкая весна, только еще усиливало плохое самочувствие Патрика Хепберна. Он старался уснуть побыстрей и проспать подольше, в ожидании, пока все это время наконец выйдет, и можно будет воспользоваться золотым умением Брихина выпутываться из любой ситуации. Но вестей от епископа все не было… и граф захандрил. Сперва его еще забавляли байки Болтона о днях минувших, затем он стал раздражителен и мрачен. Для него, выросшего в седле и мечом в руках, каждый час, который он был вынужден провести, слоняясь от стены к стене сырой камеры, казался нескончаемо долгим. Его даже не так удручало то, что их оставили без слуг, хотя Йан МакГиллан ежедневно с упорством горца приходил на скалу, чтобы попроситься за решетку — как это вот бездействие. Бездействие сменялось вспышками ярости, когда Босуэлл принимался выкрикивать проклятия небу, фортуне, адресно — королю, Скотту и Фернихёрсту, а после, исчерпав словарный запас шотландского и гэльского, заворачивался в плащ, ложась лицом в каменную кладку. И лежал так часами. Что он не сошел с ума от гнева в первый месяц заключения, то была поистине милость Господня.