Книга Белокурый. Король холмов, страница 118 – Илона Якимова

Она едва не плакала снова.

Джон Брихин, выпустив Агнесс из объятий, прислонился к стене, чуть запрокинув голову, сквозь полуприкрытые веки глядя на свою перепуганную даму. Сердце его билось столь сильно, что сотрясало грудь под сутаной. Он выглядел, как человек, пьяный от плотского желания, но трезвел с каждой минутой — церковная выучка хороша тем, что принуждает держать в узде свои чувства.

— Не бойтесь, Агнесс, — наконец произнес он очень мягко и по привычке чуть насмешливо. — Я помню, что вы запретны для меня трижды, и не заставлю вас рисковать спасением души… хотя, будь цена только в моей душе и жизни, я отдал бы их с радостью, дражайшая леди. Спасибо, что позволили немного помечтать.

— Помечтать⁈ — урожденная Стюарт понемногу приходила в себя.

— Я убил бы всякого и увез вас, чтоб жениться хоть силой, — прервал ее Джон Хепберн своим спокойным голосом, — не будь рукоположен к тому черному дню, когда погиб брат, а вы овдовели, дорогая. Не будь я так беден…

Повисло долгое молчание. Не было надобности что-либо объяснять. И потому железный Джон сказал то, что она и ждала услышать в этой тишине, с легким вздохом:

— Возложите на меня ваши печали, дорогая Агнесс. В конце концов, именно за тем меня и сделали священником.

— Это было чудовищной ошибкой…

— Что именно? — улыбнулся Джон. — Не отвечайте, не надо… оставьте мне право думать, что вы пожалели именно обо мне.

— Это так, — отвечала она медленно. — Мне жаль вас, потому что вы всегда были добры ко мне… как брат.

— Я всегда любил вас, с той минуты, как впервые увидел… рядом с братом.

Они стояли в нише галереи, в десяти футах от входа в часовню королевы. Джон Хепберн пообещал пажу исповедь, но исповедаться выпало ему самому. Он говорил негромко и недолго, однако эти несколько фраз упали в слух леди Максвелл, словно горящие стрелы, поджигающие кровли в осажденном городе. Она чувствовала, как обрушалась ее оборона, и, когда епископ взял ее за руку — самым естественным жестом, сплетая пальцы со своими в замок — не отняла руки. Если бы кто-нибудь застал их в этой галерее, где время остановилось, то решил бы, что Брихинский епископ, лицо которого сейчас во вдохновенности спорило с первохристианскими проповедниками, говорит о бренности мира своей суетной прихожанке… в известном смысле, Хепберн и в самом деле разъяснял ей свой символ веры.

Потом они оба молчали.

После Агнесс взглянула на Джона, который ожидал от нее не решения, не ответа, но хотя бы одного слова.

— Видит Бог, Джон, я любила вашего брата первой и самой сильной любовью… — Агнесс Максвелл помедлила, собралась с духом и все-таки завершила фразу. — Но сейчас мне кажется, что единственный мужчина, за кем мне надлежало быть замужем — это вы… и что перед этим ваша бедность! Спасибо за то, что сделали для моего сына… Адам не смог бы дать ему больше, в Адаме была мягкость, непозволительная с таким, как Патрик… и спасибо, что любили его!

— Только не выдавайте меня графу, леди, этот паршивец и так вил из меня веревки, пользуясь своим сходством с вами, — хмыкнул Джон Хепберн.

Привстав на носочки, леди Максвелл потянулась и поцеловала бывшего деверя в лоб.

— Как покойника! — ухмыльнулся епископ. — Даю слово, Агнесс, я вытащу нашего графа из-за решетки, или гореть мне в аду, кровь Христова!