Книга Белокурый. Король холмов, страница 124 – Илона Якимова

— Никогда, — граф, улыбнувшись, поднял глаза от «Tristia», — я никогда этого не сделаю, я ведь уже говорил вам. Если кому и угодно просить — пусть Джеймс Стюарт просит о помиловании меня, за мои поруганные честь и свободу, преданность и верность.

— Значит, это сделаю я.

— Если это сделаете вы, дорогой дядя, я потребую у канцлера Данбара церковного суда и дам свидетельские показания о том, как умело вы нарушаете христианские заповеди своим неправедным образом жизни, а тогда уж… жирное пастбище в Брихине вам более не грозит!

Джон Хепберн на мгновение онемел — что значит, достойный ученик! Угроза не столь его впечатлила, сколько то, что Белокурый Босуэлл, отсидевший на Эдинбургской скале в одиночку почти год, накануне плахи способен метко и точно огрызаться. Патрик смотрел на него с фамильной усмешкой, чуть приподняв бровь, любуясь произведенным эффектом, но дядя, придя в себя, рявкнул на него так, что любой бы опознал в этом всегда уравновешенном священнике подлинного сына Белой Лошади:

— Парень, тебе всего восемнадцать, и ты готов пойти на корм червям из-за нескольких ничего не значащих слов⁈

— Они ничего не значат для вас, Джон Хепберн, а для меня они значат часть меня! Хотите, я лучше дам отрубить себе правую руку⁈

Впервые Джон Хепберн покинул племянника, сопровождаемый неприятным чувством собственного бессилия. Вслед ему неслось:

— Слышите, вы! Не говорите моей матери! И я хочу лежать в Лиддесдейле!

В мае Джеймс Стюарт вместе с королевой Маргаритой отправился в поездку по стране — на север, в Абердин, ближе к гэльским горским кланам. По дороге они приняли гостеприимство приора Сент-Эндрюса, епископа Морэя, Патрика Хепберна Бинстона. Роскошь приорова двора неприятно поразила молодого короля, но Морэй был так подл, так восхитительно раболепен, так сладострастно расстилался у ног государя, что под конец Джеймс оттаял и начал признавать за мерзавцем некое пошлое обаяние. Он даже перестал обращать внимание на сожительниц епископа и его незаконнорожденных, кишмя кишащих в замке. Рассуждая о делах минувших, о прежних хозяевах города, «повелитель шлюх» словно бы невзначай коснулся имени тезки, Дивного графа…

— Подумать только, мальчишка, едва дорос в седле сидеть, а так был возмущен, когда кто-то сказал ему… ну, вы же знаете, мой король — нижайше прошу прощения, дорогая мадам — что поговаривали о его матери. Хотя ведь быть бастардом короля — великая честь и милость, что уж скрывать-то… ан нет! Его это не устраивало!

Морэй расхохотался так, что все его волны жира перешли в колебание — от брюха до подбородка.

— Мне о нем доброго слова не найти, щенок заносчивый, и все тут. Спасибо, хоть вернул место, которое мне и принадлежит по праву, однако, да будет позволено молвить…

— Ну, говорите же, приор! — подбодрил его Джеймс нетерпеливо и раздраженно. — Что там у вас еще…

— Он изрисовал, исцарапал все окна вашими монограммами, сир, — задушевно и заманчиво произнес Морей и улыбнулся. — До того, как в шестнадцать отправился ко двору… Я не менял стекол, хотите взглянуть?

Джеймс Стюарт ощутил очень неприятное колебание в сердце своем.

— Но разве могут детские каракули служить к оправданию взрослого мятежника? — удивилась Маргарита Тюдор. — Знаете ли, Морэй, этот ваш тезка ведь до сих пор отказывается покаяться в своих грехах перед Его величеством!