Книга Интересы короны, страница 149 – Юлия Арниева

Выстрел из старой «двустволки» оглушал, отдача резко била в плечо, и каждый раз после этого в ушах стоял тонкий, навязчивый звон, от которого хотелось долго трясти головой.

— Ещё раз, — повторял дед, протягивая мне два новых патрона с тугими пластиковыми гильзами.

Мальчишки на том берегу обидно ржали, крича, что девчонкам только из рогатки стрелять.

— Зачем мне всё это? — буркнула я тогда. Я не спрашивала — констатировала, с упрямым раздражением подростка, которого заставляют тратить каникулы на скучное и непонятное занятие.

Дед тогда не рассердился. Он вообще никогда не повышал голоса, только становился тише, и от этой его тишины всегда делалось не по себе.

— Попадать ты обязана с первого раза, — произнёс он, глядя на речной перекат. — Второго раза у тебя может просто не быть.

Тогда, в пятнадцать лет, я не слишком вдумалась в его слова. Лишь упрямо кивнула, загнала патроны в стволы, защелкнула ружье и выстрелила — попала, потому что внутри всё кипело от злости, а злость, если её правильно обуздать, иногда помогает с прицелом. Жестянка с грохотом улетела в кусты, а мальчишки на том берегу сразу заткнулись.

Оружие я так и не полюбила. Стреляла я хорошо, но относилась к этому навыку точно так же, как к умению держаться на воде или вправлять вывихнутый сустав: полезное ремесло, инструмент, о котором не вспоминаешь и не думаешь, пока в нем не возникнет крайняя нужда.

Мысли о прошлом постепенно истаяли, оставив после себя лишь глухую грусть. За окном тянулся всё такой же бесконечно однообразный пейзаж: плоские унылые поля, раскисшие от непрекращающихся дождей обочины и редкие безликие деревья, уходящие в серую мглу. Стук колёс постепенно слился с тусклым однообразием за стеклом. Очертания мира перед глазами начали размываться, и я сама не заметила, как соскользнула в вязкое забытье.

Прошло несколько долгих часов, прежде чем резкий толчок кареты на глубокой выбоине вырвал меня из этого оцепенения и вернул в сырую реальность. За окнами уже плотно сгустились сумерки. Кони, хрипя и выбиваясь из сил, вынесли наш экипаж к первому приличному ночлегу.

Почтовый трактир назывался «Белый олень» и был виден издалека. В густых, навалившихся на дорогу сумерках большие масляные фонари над воротами горели особенно ярко, раскачиваясь на ветру и дрожащими пятнами отражаясь в глубоких лужах булыжного двора. Вскоре карета с грохотом вкатилась под арку, и тотчас со всех сторон навалился привычный шум большой придорожной станции: звяканье сбруи, фырканье уставших лошадей, зычный голос хозяина, распекавшего мальчишек-грумов, и чьи-то пьяные выкрики из распахнутого окна второго этажа.

Когда Дик открыл дверцу, в лицо немедленно ударил влажный воздух постоялого двора. Я сошла на мокрый булыжник, и Дик, заслоняя нас от налетевшего с ветром дождя, поспешил указать дорогу к главному входу, над которым горел фонарь.

В прихожей трактира, насаженные на железные крюки, уже сохли чьи-то мокрые плащи. Из распахнутых дверей общей залы тянуло крепким элем, табачным дымом и пряным паром подогретого вина, а откуда-то из глубины кухни неслось благоухание жареной баранины — запах шел сытный, с дымком, и мой желудок немедленно напомнил о себе. С самого Лондона я толком ничего не ела.

Пока Норт уводил коней и устраивал карету под навес, Дик, не теряя времени, переговорил с трактирщиком. Комнаты нашлись на втором этаже, в дальнем крыле, подальше от шумной общей залы. Для себя я выбрала небольшой, но чистый номер с камином, в котором уже вовсю разгорались угольные брикеты. Повинуясь моему короткому кивку, Дик немедленно снял и соседнюю, смежную комнату для себя и Норта — в этих местах, отрезанных от Лондона ночной темнотой, охрана должна была находиться за тонкой деревянной перегородкой, на расстоянии одного окрика.