Книга Закон против леди, страница 88 – Юлия Арниева

Остаток ночи прошёл в странном полузабытьи. Я сидела на полу, прислонившись спиной к топчану Мэри, и дремала урывками: проваливалась в сон на несколько минут, потом вздрагивала, просыпалась, проверяла её дыхание, меняла компресс. Свеча догорела, и я зажгла новую. За окном темнота постепенно бледнела, превращаясь из чёрной в серую. Дождь то стихал, то начинался снова, барабаня по крыше и стекая по стеклу извилистыми дорожками.

Ближе к утру дыхание Мэри стало ровнее. Жар немного спал, когда я в очередной раз положила руку ей на лоб, он уже не обжигал, просто был горячим.

Рассвет пришёл серым, тусклым, неохотным. Солнца не было, только небо посветлело, превратившись из чёрного в грязно-серое, цвета мокрой золы. Я встала, размяла затёкшие ноги. Тело ломило так, будто меня избили. Глаза горели от недосыпа, и когда я посмотрела в зеркало над умывальником, то увидела чужое лицо: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами.

Но нужно было идти. Я оделась. Проверила, на месте ли кошелёк, нащупала сквозь ткань твёрдые кругляши монет. Осторожно спустилась по лестнице и вышла из дома.

На улице было холодно и сыро. Дождь перестал, но воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным запахами большого города. Горький угольный дым из труб. Конский навоз на мостовой, его не успели убрать, и лужи вокруг куч были коричневатыми, мутными. Что-то гнилое из переулка напротив, то ли тухлая рыба, то ли помои, которые выплеснули из окна. И под всем этим сырость, вездесущая лондонская сырость, которая пробиралась под одежду и оседала на коже липкой плёнкой.

Лавки были в двух кварталах, на углу. Я шла быстро, насколько позволяла нога, и в голове складывался список. Курица, морковь, лук — для бульона. Липовый цвет, бузина — для отваров. Мёд — для горла. Соль, сыр, яйца — про запас. Каждый пункт — это деньги, и я мысленно прикидывала, сколько всё это будет стоить, и с каждым шагом сумма росла.

Бакалейная лавка оказалась маленькой, тесной, с низким потолком, который, казалось, давил на голову. Над дверью висела облупившаяся вывеска, и колокольчик звякнул, когда я вошла.

Внутри пахло так густо, что впору было резать воздух ножом. Первым ударил запах копчёностей: окорока и колбасы свисали с крючков под потолком, тёмные, маслянистые, покрытые белёсым налётом жира. Потом специи: перец, от которого щекотало в носу, корица, гвоздика, что-то ещё, острое и незнакомое. Сушёные травы в холщовых мешочках, я узнала мяту по запаху, и что-то похожее на чабрец. Селёдка — её запах перебивал всё остальное, солёный, резкий, настойчивый. И под всем этим слабый мышиный душок, неистребимый спутник таких вот лавок с их тёмными углами и мешками на полу.

Хозяин стоял за прилавком. Пожилой, грузный, с красным рыхлым носом и маленькими глазками, утонувшими в складках мясистого лица. Он оценивающе оглядел меня с ног до головы, и я видела, как в его глазах мелькнул расчёт.

— Чего желаете, мэм?

— Липовый цвет, сушёный. И бузину. Мёд — полфунта. Соль, сыр.

Он доставал товары с полок, выкладывал на прилавок. Мешочек с липовым цветом, я взяла его, поднесла к носу. Пахло летом, теплом, чем-то сладковатым и пыльным, и на мгновение мне почудилось, что я стою не в тёмной лондонской лавке, а где-то далеко, в залитом солнцем саду, где цветут липы и гудят пчёлы. Мешочек с бузиной — тёмные сморщенные ягоды, похожие на мелкий изюм. Глиняный, тяжёлый, запечатанный воском горшочек с мёдом.