Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 107 – Ксения Соболева

— Вы умеете мягко?

— Нет.

— Тогда кто?

В дверях появилась Марта. Видимо, она стояла там уже какое-то время. В этом доме все, кажется, умели появляться в нужный момент, что было удобно и раздражало.

— Я, - сказала она. - И кот.

Барсик за её ногами гордо вошёл в комнату, сел посреди пола и посмотрел на нас так, будто только что получил повышение до специалиста по памяти.

— Кот? - спросила я.

— Животные держат настоящее, - сказала Марта. - Если память потянет слишком глубоко, кот вернёт тебя быстрее любого юриста.

Павел Игоревич, заглянувший из коридора, тихо сказал:

— Я могу не хуже.

Барсик посмотрел на него.

Павел Игоревич отступил.

— Или хуже. Да.

И вот тогда, совершенно неожиданно, я рассмеялась. Нормально. С усталостью, с болью, но без истерики. Рассмеялась в комнате старого дома стаи, после второго замка, на пороге плана проникновения в архив Бюро, рядом с раненым альфой, врачами, оборотнями, юристом и котом, которого назначили якорем настоящего.

Смех был коротким, но своим.

А потом память вернулась снова.

Не вспышкой. Не ударом. Тихо. Как дверь, которую кто-то приоткрыл изнутри.

Я вдруг вспомнила рисунок. Рыжую кошку. Руки отца, складывающие лист вчетверо. Его голос: «На удачу, Лиса. Если потеряюсь, она меня найдёт». Я тогда сказала: «Кошка?» Он ответил: «Нет. Ты».

Я перестала смеяться.

Громов сразу заметил.

— Что?

Я посмотрела на него, потом на Марту, потом на книгу.

— Рисунок, - сказала я. - Тот, который отец носил в бумажнике. Он сказал, если потеряется, я его найду.

— Где рисунок сейчас? - спросил Громов.

Я медленно выдохнула.

— У мамы. В старой коробке. Если она не выбросила.

Орлов уже поднимал устройство связи.

— Я предупрежу охрану матери. Нужно забрать коробку.

— Нет, - сказала я.

Все посмотрели на меня.

— Не забрать. Попросить её найти. Аккуратно. Если это тоже ключ, она должна сама решить, отдавать ли.

Громов посмотрел на меня. И, кажется, понял раньше остальных.

Не позволять выбирать за нас.

Ни отцу. Ни Бюро. Ни ему. Ни даже мне за маму.

— Хорошо, - сказал он.

Вот так просто.

Хорошо.

И почему-то это «хорошо» стало первым нормальным словом за всё утро.

А где-то в глубине дома, за стенами, подвалом и старым южным ходом, поднятый ночью контур едва заметно дрогнул, будто услышал нас. Браслет на моей руке вспыхнул белым. Браслет Громова ответил таким же светом.

Первый замок был открыт кровью.

Второй - памятью.

До третьего оставался зверь.

И теперь я уже точно знала: когда придёт время открывать его, я не буду стоять в стороне и ждать, пока огромные мужчины, древние системы и мёртвые отцы решат, что со мной делать.

Если я и была дверью, то ручка у этой двери наконец оказалась с моей стороны.

Глава 8. Архив под кожей

К вечеру старый дом стаи стал похож не на убежище, а на штаб перед осадой. Это было странное превращение, почти незаметное, но очень точное: ещё утром здесь пахло пылью, кофе, лекарствами и чужой тревогой, а теперь каждый звук имел назначение, каждый человек двигался по маршруту, каждая дверь либо проверялась, либо запечатывалась, либо обсуждалась так, будто за ней мог стоять маленький филиал ада с серебряными глазами. Дом, который ночью смеялся детскими голосами, днём постепенно обрастал порядком. Не бюрократическим, бумажным, от которого в Бюро хотелось биться головой о принтер, а старым, стайным: кто у ворот, кто у кухни, кто у подвала, кто на связи, кто следит за окнами, кто знает, где лежит соль, кто помнит, какой ход заложили камнем, а какой только сделали вид, что заложили. В этом порядке было меньше слов и больше смысла. Наверное, поэтому он и раздражал меня меньше, чем любой официальный регламент, хотя формально я всё равно оставалась младшим специалистом, которого втянули в дело без нормального согласия, сна и права на спокойный завтрак.