Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 47 – Ксения Соболева

Громов стоял у входа в кухню и не заходил дальше. Слишком большой для моей маленькой кухни. Слишком чужой для неё. Но сейчас он почему-то выглядел менее чужим, чем следы тех, кто рылся в моих вещах.

— Что они искали? - спросила я глухо.

Сотрудник сопровождения вышел из комнаты.

— Техника не тронута. Деньги на месте. Проверяли документы, книги, личные вещи. Следов установки взрывных устройств нет. Магических меток пока не выявлено, но нужен полный скан.

— Они искали что-то от отца, - сказал Громов.

Я подняла на него глаза.

— Почему?

— Запрос шёл его ключом. Адрес взяли из твоего дела. Здесь искали то, что могло остаться у тебя.

— Но у меня ничего нет.

— Ты уверена?

— У меня от отца осталась старая фотография, несколько книг и куртка, которую мама хотела выбросить десять лет назад.

— Где книги?

Я медленно посмотрела в сторону комнаты.

— На полке.

Мы прошли туда. Вернее, я прошла, всё ещё держа Барсика, а Громов вошёл следом, пригнувшись в дверном проёме так, будто моя квартира была построена для людей, а не для ходячих гор. Комната выглядела как место, где аккуратный вор пытался оставаться вежливым. Книги с нижней полки были сняты. Старые папки раскрыты. Коробка с фотографиями стояла на полу. Я присела рядом, всё ещё чувствуя, как Барсик нервно впивается когтями в мою кофту.

— Вот, - сказала я, указывая на стопку. - Это отцовские. Технические справочники, пара книг по старым контурам, какая-то скучная ерунда про межвидовые соглашения. Я их почти не открывала.

Громов опустился на корточки. Даже так он выглядел огромным. Взял одну книгу, пролистал, потом вторую. Его пальцы двигались осторожно, неожиданно аккуратно для таких рук. Он не рвал страницы, не хватал грубо, а будто уважал старые вещи просто потому, что они могли что-то помнить.

— Эту смотрели, - сказал он, беря книгу в тёмно-синей обложке.

— Как вы поняли?

— Пыль на срезе нарушена. Страницы листали недавно.

— Может, я.

Он посмотрел на меня.

— Ты читала «Преемственность родовых ограничителей в постстайном праве»?

— Ладно. Не я.

Он открыл книгу примерно в середине. Между страницами ничего не было. Потом пролистал к концу. На внутренней стороне обложки под углом виднелась тонкая царапина.

Громов провёл по ней пальцем.

— Здесь был вкладыш.

— Какой?

— Тонкий. Возможно, карта. Или ключевая пластина.

— Его забрали?

— Да.

Я села на пол прямо среди книг. Барсик тяжело перелез мне на колени, всё ещё бурча. В голове было пусто. Отец оставил что-то в книге, которую я годами таскала с квартиры на квартиру и ни разу толком не открыла. Кто-то знал. Кто-то пришёл и забрал. А я даже не понимала, что потеряла.

— Я идиотка, - сказала я.

Громов поднял взгляд.

— Нет.

— Да. У меня это лежало дома, а я даже не знала.

— Именно поэтому оно и лежало.

— Что?

— Если бы ты знала, тебя бы нашли раньше.

Я посмотрела на него. Хотела возразить, но не смогла. Барсик потёрся головой о мою руку. Я автоматически погладила его по спине.

— Вы думаете, отец специально спрятал это у меня?

— Думаю, он спрятал так, чтобы никто не подумал искать у ребёнка.

— Я уже не ребёнок.

— Тогда была.

Слова были простые, но больные. Тогда была. Тогда я действительно была ребёнком, которому никто ничего не объяснил. Только взрослые лица, закрытые двери, мамино «не спрашивай», отцовские книги в коробке, ощущение, что тебя не посвятили не потому, что берегли, а потому что ты не имела значения. И вот теперь оказалось, что, может быть, берегли. Или использовали как тайник. Или и то и другое. Прекрасная семейная традиция: любить так, чтобы потом человек разбирался с последствиями через десять лет в компании альфы-рецидивиста.