Книга Вдова из Последнего утеса, страница 61 – Екатерина Бакулина

Зачем это Тодду? Глупая женская болтовня. Совсем глупая. Но он улыбается.

— Моя мама все любила снегирей вышивать, — говорит он. — Больших таких, красных, словно зимние яблочки. Пушистых. У меня даже детская рубашка осталась с этими снегирями, на память.

— Да, — Кейлен улыбается в ответ. — Я потом тоже рубашку вышивать буду. У нас считают, что мать может напеть и заговорить на удачу и на здоровье, вышивая рубашку для своего ребенка. Не знаю, получится ли, но я попробую.

— И у нас тоже. Как он там? Сильно толкается?

— Да, особенно вечерами. Спать не дает. Хотите послушать?

Это чуть смущает, но только чуть. Потому что они здесь вдвоем, охрана внизу на лестнице. Потому что Тодд, это Кейлен точно знает, все поймет правильно. А еще потому, что ему не все равно.

И он садится рядом, на пол. Кейлен сдвигает тяжелый плащ в сторону, и Тодд осторожно кладет руку ей на живот, прислушивается, замирает. И сам тянется поближе.

— Толкается, — говорит довольно. — Сильный будет парень.

— А если девочка?

— Что ж, — Тодд пожимает плечами, — если девочка, то, может, и лучше, спокойнее для всех. Не волнуйтесь, ваша милость, все будет хорошо. И у нее и у вас.

— Говард говорит, что если я хочу, чтобы мой ребенок выжил, мне нельзя больше выходить замуж. Потому что любой мужчина захочет своих детей. Захочет, чтобы его дети стали наследниками.

Тодд кивает. Именно поэтому — девочка спокойнее. Ее можно удачно выдать замуж и отослать подальше, и она не будет мешать сыновьям нового герцога. А сына и чужого наследника захочется устранить.

Но пока еще не угадать.

Тодд слушает, чуть прикрыв глаза. Руки у него большие и теплые, и это так приятно.

— Что ж, — говорит он, — в таком положении для вас свои плюсы. Молодая вдова и полноправная хозяйка замка может вести такую жизнь, какую пожелает сама, ни у кого не спрашивая. Зачем муж, если можно завести десяток любовников?

Он смеется. Не серьезно, конечно.

— Я не хочу десяток.

Он снова смеется, еще веселее. Но не обидно совсем, мягко, легко.

— Вы просто не пробовали. Ну, можно парочку, для начала.

И поднимает на нее глаза.

Глаза у него серые, почти черные в темноте, а в глазах мечутся золотые искры.

И так неудержимо тянет дотронуться до его волос… снег… да, просто снег смахнуть. Сопротивляться нет сил.

— У вас снег на волосах… — она едва-едва касается, и тут же руку убирает.

Он смотрит на нее и, кажется, совсем перестает дышать. Пальцы чуть заметно подрагивают.

Зато просто отчаянно начинает колотиться сердце… или это у нее самой?

Потому что что-то происходит. Не явно, но это невозможно не почувствовать.

Тодд приподнимается, вставая на колени, и теперь он почти вровень с ней, сидящей на невысокой скамейке. Его ладонь все еще лежит на ее животе. Второй рукой он опирается о стену.

Его глаза совсем рядом.

Снег падает. На волосы, на ресницы… на бровях тоже снежинки, но они быстро тают.

— Я не смогу быть вашим любовником, ваша милость, — тихо и хрипло говорит он, словно голос не слушается.

Нет. И это… Так, что разом вспыхивают уши и щеки. Да как она могла? Это ужасно… Она… Хочется сорваться с места и убежать, но только для этого нужно вскочить, а ноги не слушаются.

— Не смогу вас ни с кем делить, — говорит Тодд еще.

И это снова обжигает, но иначе.