Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 217 – Олдос Хаксли

Они молча шли среди деревьев. Первый заговорил Эверард.

— Вы когда-нибудь полюбите меня? – отрывисто спросил он.

— Вы знаете, как хорошо я к вам отношусь. – Ее сердце упало: вот оно, началось, сейчас он примется целовать ее. Но он этого не сделал, а только рассмеялся.

— Хорошо относитесь, – повторил он. – Ах, если бы вы были чуточку менее разумной, чуточку более безрассудной. Если бы вы только знали, что значит любить!

— Разве так плохо, когда человек умеет быть разумным? – сказала Элинор. – Я хочу сказать, разумным до. Потому что быть разумным после умеет всякий. Слишком разумным, когда первый порыв прошел и любовники спрашивают себя, стоило ли ради этого забывать весь мир. Подумайте, Эверард, подумайте сначала. Действительно ли вы хотите потерять весь мир?

— Я его не потеряю, – ответил Эверард, и в его голосе была та волнующая дрожь, которую она, казалось, воспринимала всем своим телом, а не только ушами. – Его не посмеют отнять у меня. Многое изменилось со времен Парнелла. К тому же я не Парнелл. Пускай только попробуют отнять! – Он засмеялся. – Любовьи весь мир – у меня будет и то и другое, Элинор. И то и другое. – Он улыбнулся ей сверху вниз – торжествующий любовник власти.

— Вы требуете слишком многого, – со смехом ответила она, – вы слишком жадный. – Ликование снова пробудилось в ней, она чувствовала себя так, точно у нее захватило дух от горячего вина.

Он нагнулся и поцеловал ее. Элинор не отстранилась.

Другая машина остановилась у дороги, другая пара углубилась по зеленой тропинке в лес. Даже сквозь белила и румяна было видно, что лицо женщины старо; обвисшая плоть утратила некогда изящные очертания.

— Ах, как прелестно! – восклицала она, с трудом передвигая свое тяжелое тело, нетвердо ступая на очень высоких каблуках по неровной почве. – Как прелестно!

Спэндрелл – это был он – не отвечал.

— Нарвите мне жимолости! – попросила она.

Изогнутой ручкой палки он пригнул цветущую ветку. Сквозь затхлый запах дешевых духов и не очень чистого белья его ноздрей коснулся прохладный и сладкий аромат цветов.

— Какой божественный аромат! – воскликнула она, с упоением нюхая цветы. – Прямо божественный!

Уголки рта Спэндрелла насмешливо дрогнули. Забавно было слышать вышедшие из моды великосветские выражения в устах этой стареющей проститутки. Он искоса взглянул на нее. Бедная Конни! Она была настоящим memento mori – изобилие дряблой, обрюзгшей плоти придавало ей еще более жуткую мертвенность. Действительно жуткую: иного слова не подберешь. Здесь, на солнце, она походила на театральную декорацию, когда ее видишь при дневном свете и вблизи. Именно поэтому он не поскупился взять напрокат «Даймлер» и вывезти ее за город. Именно потому, что несчастная престарелая шлюха имела такой жуткий вид.

— Очень мило, – кивнул он. – Но я предпочитаю ваш аромат.

Они пошли дальше. Куковала кукушка, не вполне ясно представлявшая себе разницу между секундой и малой терцией. В косых просеках солнечного света, протянувшихся сквозь зелень и пурпур лесной тени, кружилась и плясала мошкара. Ветра не было, и густо-зеленые листья висели неподвижно. Деревья были точно переполнены соками и солнечным светом.

— Прелестно, прелестно, – повторяла Конни. Этот лес, этот день, по ее словам, напоминали ей детские годы в деревне. Она вздохнула.