Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 288 – Олдос Хаксли

Риверс замолчал. В наступившей тишине явственно раздавалось тиканье часов на каминной полке и едва слышный шепот пламени в очаге, точно подчеркивавшие его слова.

— Как можно всерьез верить в неизменность своей личности? – продолжал он. – В логике А равно А. В жизни – далеко не всегда. Я сейчас – совсем другой человек, чем был когда-то. Я вижу Джона Риверса, испытывавшего столь сильные чувства к Кэти, точно со стороны. Как в кукольном театре, если глядеть на Ромео и Джульетту в перевернутый бинокль. Нет, даже не так. Я смотрю в перевернутый бинокль на призраков Ромео и Джульетты. Ромео когда-то звался Джоном Риверсом, сходил с ума от любви, и в нем было в десять раз больше жизненных сил, чем обычно. А какой удивительный мир его окружал! Помню, как он любовался пейзажем; краски были несравнимо ярче, очертания предметов неизмеримо прекраснее. Он оглядывался по сторонам на улице, и хочешь – верь, хочешь – нет, Сент-Луис казался ему самым восхитительным городом на свете. Люди, дома, «Форды» модели «Т», псы у фонарных столбов – все имело особый смысл. Ты спросишь, какой? Свой собственный. Все это было настоящим, а не символическим. Как заблуждался Гёте! Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis^[95]? Неправда! Каждое быстротечное мгновение остается с нами навеки. Его смысл – в собственном существовании, и это есть Бытие (что ясно видит каждый влюбленный) в самом высоком смысле этого слова. За что ты любишь свою любимую? За то, что она есть. Так, по сути, определяет себя Бог: «Я есмь Сущий». Женщина есть сущая. Часть этой сущности выплескивается через край и заполняет собой весь мир. Предметы и явления перестают быть обычными представителями своего класса и обретают уникальность; они уже не иллюстрируют словесные абстракции, а становятся конкретными, единственными в своем роде. Затем влюбленность проходит, и мир рушится, возвращаясь под насмешливое улюлюканье толпы в свое обычное, ничем не примечательное состояние. Мог ли он преобразиться навсегда? Вероятно. Наверное, дело в любви к Богу, только это сейчас неважно, – добавил Риверс. То есть любовь к Богу – единственное, что важно всегда, да только если мы начнем о ней толковать, наши уважаемые друзья того и гляди упекут нас в психушку. Так что давай поскорее вернемся на менее опасную почву. Назад к Кэти, к последним скорбным…

Он замолчал.

— Ты ничего не слышал?

Теперь я действительно различил детский плач, приглушенный расстоянием и героически сдерживаемый.

Риверс сунул трубку в карман и прошел к двери.

— Бимбо? – окликнул он, открыв дверь, и пробормотал себе под нос: – Черт, как ему удалось выбраться из кроватки?

В ответ послышались громкие рыдания. Джон вышел в коридор и грузно затопал по лестнице.

— Бимбо, – сказал он, – старина Бимбо! Вот в чем дело: ты решил подкараулить Санта-Клауса?

Рыдания зазвучали в полную силу. Я встал и последовал за хозяином. Риверс сидел на верхней ступеньке, обхватив огромными ручищами малыша в голубой пижамке.

— Это же я, дед, твой смешной старый дедуля, – нежно ворковал он, – дед не даст Бимбо в обиду.

Плач постепенно утихал.

— А почему Бимбо проснулся? Зачем вылез из кроватки? – спросил Джон.

— Собака, – сказал малыш и вновь заплакал, вспомнив страшный сон. – Большая собака.