Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 309 – Олдос Хаксли

Но никто не мог запретить мне вести бесконечные разговоры с самим собой – и я говорил и говорил, пока амброзия не превращалась в горькую полынь или не приобретала отвратительного привкуса запретного удовольствия, сознательного погружения в грех. Чудесное исцеление меж тем шло своим чередом. Генри выздоравливал – быстро, неуклонно, без единой заминки.

— А разве тебя это не утешало? – спросил я.

Риверс кивнул.

— По-своему, да. Ведь даже в состоянии идиотической невинности я понимал, что косвенно способствовал чуду. Пусть я предал своего наставника, но если бы я этого не сделал, он, скорее всего, был бы уже мертв. Да, я совершил зло, однако из него вышло огромное благо. В какой-то мере это служило мне оправданием. С другой стороны, меня ужасало, что обретенная Кэти благодать и жизнь ее мужа зависят от такой низости, мерзости и подлости, как наши бренные тела и их сексуальное удовлетворение! Этому противился весь мой идеализм. Тем не менее так и было.

— А Генри? – спросил я. – Знал ли он, подозревал ли что-нибудь о происхождении чуда?

— Разумеется, нет, – убежденно ответил Риверс. – Даже не догадывался. Ни сном ни духом не ведал. Восстав из могилы, он пребывал в таком расположении духа, что ни о каких подозрениях не могло быть и речи.

«Послушайте, Риверс, – сказал он однажды, когда уже достаточно оправился, чтобы я мог приходить и читать ему вслух, – я хочу с вами поговорить. По поводу Кэти», – добавил он, помолчав.

У меня замерло сердце. Этого-то я и боялся.

«Помните вечер перед моей болезнью? – продолжал он. – Я был не в себе. Я наговорил кучу вещей, гадких, несправедливых вещей, которых не должен был говорить, например, о Кэти и том враче из университета Джонса Хопкинса».

Оказывается, он лишь теперь узнал, что тот молодой доктор – калека. И даже если бы беднягу не разбил паралич еще в детские годы, Кэти совершенно не способна и подумать о чем-то в таком роде. Дрожащим, взволнованным голосом он продолжал расписывать, какая чудесная женщина его Кэти, как он невыразимо счастлив, что ему досталась такая добрая, красивая, умная, чуткая, сильная, верная и заботливая жена. Без нее он бы сошел с ума, сломался, выдохся. А теперь она спасла ему жизнь, и он не может себе простить, что наговорил о ней столь диких, страшных, невообразимых гнусностей. Поэтому он просит меня забыть о них, а если не смогу забыть, то относиться к ним, как к бреду больного. Естественно, меня успокоило, что наша тайна не раскрыта, и в то же время стало еще хуже – ведь он выказывал такую доверчивость, такое глубочайшее неведение, вынуждая меня стыдиться – не только за себя, но и за Кэти. Мы, точно пара жуликов, обманывали простака, который в силу чувствительности, делавшей ему честь, выглядел еще наивнее, чем был по своей природе.

В тот вечер я таки исхитрился высказать Кэти некоторые терзавшие меня мысли. Сперва она пыталась заткнуть мне рот поцелуями, затем, когда я ее оттолкнул, разозлилась и пригрозила уйти к себе. У меня хватило кощунственного мужества удержать ее силой.

«Ты должна меня выслушать», – сказал я, невзирая на сопротивление, и, держа ее на расстоянии вытянутой руки, точно опасное животное, излил свои нравственные мучения.

Кэти выслушала; а когда я закончил, рассмеялась. Беззлобно, не желая уязвить, а просто из солнечных глубин своего божественного изумления.