Книга Танец с огнем, страница 77 – Весела Костадинова

Где-то за тонкими стенами лаяла служебная собака — резко, зло, учуяла чужака и не могла понять, почему ее не пускают внутрь. Голоса охраны и зэков доносились приглушенно, но отчетливо: кто-то матерился коротко и зло, кто-то ржал грубо, кто-то кашлял надсадно, будто легкие уже не справлялись с морозным воздухом и табачным дымом. Иногда слышался лязг металла — то ли ключи на поясе охранника, то ли наручники на чьих-то запястьях, то ли лязг открываемых решеток. Звуки эти проникали сквозь щели в дверях и окнах, сквозь тонкую фанеру перегородок, и от них комната казалась еще более хрупкой, еще более временной — тонкой скорлупой между миром свободы и миром, где свобода давно стала воспоминанием.

Снова раздался шорох ключей у двери и на женщину пахнуло морозом. Послышались шаги, голоса, но она сидела лицом к печи, даже не обернувшись. Знала, чувствовала всем телом, кто стоит за ее спиной, терпеливо ожидая, пока снимут наручники, не сводя с нее темных глаз. Но не оборачивалась.

— Анатолий Эдуардович, — голос сопровождающего офицера был спокойным, но твердым, — у вас есть час. Сами понимаете, больше не могу, рискую… На посту, конечно, мои ребята, безопасников мы малость отвлекли, но прошу вас…

— Я понимаю Карл Владимирович, — спокойно кивнул Лоскутов, — постараемся уложиться раньше.

— Алексей Эдуардович, — теперь офицер обращался к Ярову, так же спокойно, без негатива, — правила знаете. Надеюсь, неприятностей от вас ждать не надо?

— Нет, не надо, — ответил хриплый, знакомый голос. — Аптечка?

— Да, я принес, вот, — краем глаза Дана уловила движение — офицер что-то поставил на стол. Снова звякнули ключи — сняли наручники, снова пахнуло холодом — начальник колонии вышел из помещения, оставляя их наедине.

Минута полной тишины тянулась вечно. Дана чувствовала, как колотится сердце о ребра, прислушиваясь к любому шороху, но так и не поворачиваясь. Анатолий стоял у стола, сложив руки на груди и смотрел на брата, готовый в любой момент оказаться между ним и женщиной. Но и тот не шевелился, просто смотрел. На изящную тонкую шею, на прямую спину, на едва заметные серебряные волоски в рыжих волосах.

Дана медленно обернулась, посмотрев прямо в лицо. И закусила внутреннюю сторону щеки — так он изменился. По-прежнему высокий и широкоплечий, за два года он стал намного, намного худее. Щеки ввалились, сделав лицо по-настоящему страшным, под глазами залегли глубокие, тяжелые тени. Шрамы на лице и руках стали, как будто глубже, отчетливее. Только сами глаза остались прежними — в них еще горел огонь.

Он все понял. Поджал губы и опустил глаза, сделав шаг назад, стараясь как бы скрыться в тени. Дана не сомневалась, что перед этим и он внимательно осмотрел ее, и вдруг с тоской осознала, что и сама выглядит намного, намного старше, старее, хуже.

Анатолий протянул брату стакан с заваренным чаем — когда только успел. Ни объятий, ни одного жеста тепла.

Тот посмотрел на брата.

— Пей давай, и ешь, — на столе появились бутерброды: толстые куски черного хлеба с маслом, сверху — ломти копченой колбасы и кружки соленого огурца. Рядом — сверток из фольги, еще теплый, от которого шел густой запах запеченной рыбы — судя по всему, скумбрии, с луком, укропом и перцем. Картофель — молодой, мелкий, отваренный в мундире и разрезанный пополам, с солью и кусочком сливочного масла, уже начавшего таять. И шашлыки — на тонких деревянных палочках, слегка подкопченные, с корочкой, пропитанной дымом и маринадом из лука и уксуса.