Книга Океан для троих, страница 39 – Реджи Минт

— За слова не режут?

— Мы ж не благородные лорды и леди, у нас все только за дела. А слова — пыль.

— Это ж Черный Пес Морено! Тебя ж повесили в Йотингтоне, на прошлой неделе! — очухался в углу пьянчужка и начал делать отгоняющие зло знаки.

— Значит, есть за что выпить, — Морено забрал со стола кружку и кивнул служанке наполнить. — Упокой господь мою душу! Плохой был человек, но отличный капитан!

По углам таверны зашептались, но потом вновь загомонили, увлекшись. Гильермо от стола, за которым сидела команда “Каракатицы”, далеко не отошел и руки с перламутровой рукояти не снял. Видимо, понимал расклад не хуже.

— А где твоя “Каракатица”, Морено? Говорят, ее видели под флагом чаевников. И чесала она на всех парусах мимо Большого Краба прямиком на Темные острова. На чем ты приплыл сюда, Пес? На плоту?

— На корыте его величества, — Морено за оружие больше не хватался, но весь стал точно тетива.

И Дороти была готова поспорить, что удивления в нем было столько же, сколько в самой Дороти. За какими дьяволами “Каракатицу” понесло мимо Краба? Полковник Филлипс должен был отогнать ее на материк, в Сан-Мару. Темные острова лежали в направлении противоположном, и тут было два варианта: либо иверец врал, в надежде снова выбесить Морено, либо Филлипс рехнулся. Но полковник отличался удивительным здравомыслием.

— Я одолжил у губернатора Йотингтона четыре корабля, но три сгорели. Пришлось обойтись одним.

В углу кто-то уважительно присвистнул.

— Ты угнал у алантцев лоханку? — не сдержал удивления дон Гильермо.

— Да, и еще три сжег во славу Черной Ма. Мы опередили вести из Йотингтона на три дня. По старым я еще числюсь повешенным. Так что к чертям “Каракатицу”. Мне и так неплохо.

— Призрак! Подменыш! Сгинь, отвяжись! Тебя казнили! — продолжал стоять на своем пьянчужка.

— За тобой будут гнаться по всем морям, — сказал кто-то с налландского корабля и отсалютовал Псу кружкой.

— Пусть гоняются, я оставлю их ловить ветер от моих парусов.

— Так выходит, эту белую красотку… — Гильермо кивнул так, что обрубок бороды указал точно на Дороти, — ты не просто так с собой приволок? Кто эта сахарная малышка?

— Леди бывший капитан алантийской лоханки. Белая кость и голубая кровь. Верная дочь отечества. Чего, без мундира и парика не похожа? Так открою секрет — под одеждой все бабы одинаковые.

Вокруг зашушукались.

— О, знатный трофей, — теперь дон Гильермо смотрел на Дороти Вильямс куда внимательнее, чем раньше.

Да и остальные в таверне тоже уставились во все глаза.

Дороти окинула всех деланно-равнодушным взглядом и выгнула бровь. Внутри кипело бешенство, на нее впервые смотрели как на товар. Безусловно ценный, дорогой, но товар.

— А где ее команда?

— Кормит крабов.

— Жаль.

— Мне — нет, — Морено уже повернулся к иверцу спиной, когда у того на лице возникло странное выражение, будто он нащупал в противнике слабину и готов туда ударить.

— Сыграем? — небрежно бросил он.

Морено оглянулся, выждал мгновение, словно чуя подвох, и уточнил:

— Карты? Кости?

— О, нет! — тут дон Гильермо развеселился вполне искренне. — С тобой за пяток партий я лишусь и корабля, и подштанников. Я о другом. Борьба. Дело настоящих мужчин. Твой против моего. Здесь, при свидетелях.

Иверец махнул рукой в сторону стола, где недавно толпились. Там заливал горечь поражения пивом боец с налландского судна — морщился, растирал вывихнутое запястье, на котором чернели синяки.