Книга Мы в разводе. Не возвращайся, страница 12 – Диана Ярина

Внуки начинают реветь. Чуткие детские сердца первыми считывают катастрофы.

Саша, который младше всего на пару минут, бьется в истерике:

— Деда нас не любит! Плохой дед!

Иван, немного подождав, тоже заводит рев.

Причем, в несколько раз громче Ваньки.

Он вскакивает и, покраснев, орет:

— Тогда мы тебя тоже не любим! Тогда уходи. УХОДИ! УХОДИ!

— Ты совсем охренел, ты… — сипит Петр, сжав кулаки.

Оля пытается ему что-то сказать, но он не слушает.

— Еще и притащил…

— Милый, тише.

Средний сын хмыкает:

— А чего так скромно, пап? Всего-то троих детей настрогал…

Поднимается гвалт.

Каждый норовит что-то сказать Никите, поверженному с пьедестала «идеальный муж, отец и дед».

Вдруг я замечаю торжествующий взгляд Эмилии: этого она и добивалась.

Она даже не пытается его скрыть. В уголках ее губ играет едва заметная улыбка победительницы.

Глаза сверкают.

Она уж прищуривается от удовольствия, как большая рыжая кошка.

Ее план сработал идеально.

Она пришла специально.

Надела такое же платье, чтобы показать, какая она сочная и фигуристая, что даже внуки это отметили.

Нарочно вывела меня из себя!

Ее план был в том, чтобы через громкий скандал отрезать Никиту от семьи.

Никита пытается что-то сказать.

Петр подскакивает.

— Ты мать не слышал, что ли? На хрен свали отсюда! СОТРИСЬ! — требует он. — Или я тебя сейчас в порошок сотру.

— А я подам веник и совок, чтобы вымести этот мусор, — спокойно добавляет Даниил, отправляя в рот куски мясного рулета.

Как будто ничего не произошло.

Никите ничего не остается, кроме как встать и уйти.

С опущенными плечами, мрачным.

Оплеванным общим негодованием.

Эмилия победоносно скользит за ним следом.

Они уходят, но в воздухе еще остается сладковатый душок ее духов, и вечер безнадежно испорчен.

* * *

Ужин проходит в тягостном молчании.

Еда стоит в горле комом.

Никто не просит добавки, ковыряются в своих тарелках.

Сначала — бурные возмущения и кипение, непонимание, а сейчас… картина опустошения.

Старший задумчиво обнял жену, ища в ней опору, его лицо серьезно, он смотрит куда-то вдаль. Средний сын молча жует, уставившись в одну точку, его взгляд пуст и полон невысказанной обиды. Внуки уснули, наревевшись, на руках у родителей. Мы отнесли их в спальню, их заплаканные мордашки заставляют сердце сжаться от боли.

Я не могу даже шевельнуться.

Общество гостей, даже несмотря на то, что это мои любимые дети, тяготит.

Хочется стянуть платье, распустить прическу, умыться и лечь.

Прямо здесь.

Только дочь суетится.

Она вскакивает, переставляет тарелки, ее движения резкие, нервные.

— Подлить сока? Или салат подложить? — ее голос звучит фальшиво-бодро, пытаясь заполнить зияющую пустоту.

— Никто не хочет есть, Марья! Успокойся…

— Может быть, чай поставить? Чай попьем, с тортиком…

Наконец, она не выдерживает и сбегает на кухню.

Я даю ей несколько секунд, а потом иду за ней.

Застаю ее у раковины. Она просто стоит, уставившись в стену, и трясущимися руками пытается налить воду в стакан.

Ловлю ее за локоть. Дочь вздрагивает.

— Ты знала? — спрашиваю я прямо, без предисловий.

Марья оборачивается, глаза широко раскрыты, испуганы.

— Что? Не понимаю! — пытается отгородиться наигранным непониманием.

Но я вижу. Вижу ту самую боль и смятение, которые заметила за столом.