Книга Бывшие. Без срока давности, страница 15 – Диана Ярина

— Если бы, — вздохнула я. — Менты, наверное, отметили дело, как очередной висяк и забыли. Не думаю, что удастся найти виновного. Мама говорит, машина была крутая, но для нее любая иномарка — уже крутая. Все быстро случилось, ничего толком не запомнила.

— Ясно, печально, конечно. Дай бой, этот нехристь будет наказан. Все, Голубева, можешь сдавать белье, и больше не попадай к нам!

Я невольно отметил дружелюбный, теплый тон их беседы и испытал небольшую завистливую тоску. Вспомнил, как сам грелся с Настей, в ней… Она обладала удивительным умением создавать вокруг себя приятную атмосферу, притягивать людей. Вот и меня как-то притянуло.

В прошлом.

Теперь у нее — моя дочь, о которой я узнал совсем недавно, но уже весь объят желанием, как пламенем, узнать, какая она, моя дочь?

Какая по характеру? А что любит? Как росла?

Я так-то сам бездетный, даже с племянниками не особо близок, но все эти разговоры от семейных и тех, что с детьми, припомнил, гадая, сколько из этого довелось пережить Насте.

— Всего хорошего.

При выходе Настя едва не столкнулась со мной, немного удивленно приподняла брови.

— Ты здесь сидел все время?

— Да.

Я вытащил пачку сигарет, покрутил ее между пальцами, курить хотелось с неимоверной силой. Но в больнице курить нельзя.

— И что там с виновником аварии? А ты? Тоже пострадала там же?

— Нет. Со мной другое, досадная случайность.

Мне показалось, что она не договаривала…

Но главное сейчас — это понять, что с дочерью и как ей помочь.

Она

— К дочери?

Дементьев буквально горел, из его нутра вырывалось желание увидеть дочку немедленно. Я и боялась, и где-то в глубине души хотела этого. Стоило признать, что я иногда мечтала… Да, мечтала, что у нас будет полная семья. Мои мечты не отменяли обиды и горечи, въевшейся мне в душу до черноты. Но все же иногда, на грани яви и сна я позволяла себе мечтать: вот он приедет, узнает о дочери, удивится, изумится, обрадуется…

Как глупо!

Сейчас Дементьев стоял прямо передо мной и горел желанием увидеть дочь, но я вдруг взбунтовалась. Мне хотелось прямо противоположного — спрятать ее так, чтобы он не нашел! Потому что не заслужил… Столько много всего пропустил, а сейчас подавай ему дочь.

В этом бунте было намешано всего-всего, и такой глупой, чисто бабской ревнивой обиды: что, если бы не…

Если бы кто-то не сообщил Дементьеву о дочери, то что?

Он бы так и не поинтересовался мной.

О боже, Настя, очнись… Он тобой и не интересовался.

Даже не спросил ничего о самочувствии.

Так неприятно, во рту разлился кислый вкус с горечью, словно я надкусила цедру лайма и усердно грызла ее вопреки.

Противно. Неприятно.

Надо запомнить этот вкус, чтобы больше не мечталось, даже нечаянно.

Поэтому я проигнорировала слезы, они внезапно подкатили к горлу и встали там комком. Благо, у меня была при себе спортивная бутылка с водой. Слезы — тоже вода, но сейчас я усердно проталкивала их внутрь вместе с крохотными глотками жидкости.

Как только обрела возможность говорить без першения в голосе, заявила.

— Для начала условия обсудим, Богдан. Потом к дочери.

Его темные брови вверх взлетели стремительно, взгляд, напротив, потемнел. Дементьев коснулся моего локтя, протискиваясь в коридоре, полном людей.

— Какие условия, Настя?! Я отец!